ГУДЗОНСКИЙ РАЗЛОМ

Книга Первая: ТИШИНА ПОСЛЕ ГУЛА

Глава 1: Зеркало, которое лгало

Река Гудзон в тот день была не водной артерией, а застывшим свинцовым зеркалом. Она отражала мир с безжалостной точностью манекена в витрине: пронзительную синеву августовского неба, лишенную даже намека на перистые облака, буйную, почти черную зелень вековых елей на западном берегу и рыжие, зубчатые утесы Палисейдс на восточном. Но это была правда без души. Настоящая суть была спрятана под этим неподвижным отражением, в холодных глубинах, куда не проникал свет. Лиам Сорельсон чувствовал это не логикой, а позвонками, где сидел древний, рептильный страх перед темнотой воды. Его весло, замершее на коленях, было не инструментом движения, а щупом, бессознательно пытающимся простучать дно мироздания.
— Итак, несведущие пилигримы, — раздался сзади густой, театральный баритон Чейза Колберта. Его байдарка поравнялась. Чейз, в своей неизменной ковбойской шляпе и с сигарой «Монтекристо» в зубах (незажженной, он лишь любил вид), раскинул руки, чуть не роняя весло. — Мы скользим по жидкому кладбищу легенд! Прямо под нами, в этом илистом мраке, покоится прах голландских торговцев, коварных контрабандистов и, что самое важное… Всадника. Того самого. Безголового! Его призрак скачет по этим берегам в ночь Хэллоуина в поисках новой головы! Предлагаю скинуться на тыкву для Алека — у него самая подходящая форма черепа!
— Молчи уже, — не оборачиваясь, бросила Зои Рейнольдс с ведущей байдарки. Ее спина была прямая, как струна, весла входили в воду с идеальной синхронностью метронома. — Во-первых, Всадник — персонаж Вашингтона Ирвинга, а действие происходит у реки По, в двадцати милях отсюда. Во-вторых, ты пугаешь рыбу. В-третьих, твоя «Монтекристо» отсырела в первую же минуту.
Чейз с комичным ужасом вынул сигару, осмотрел и сокрушенно вздохнул. За его спиной, в такт невидимой музыке в своих гигантских наушниках, греб Алек Торн. Его движения были резкими, угловатыми, будто он не плыл по реке, а отбивался от нее. Он поймал взгляд Лиама и едва заметно ухмыльнулся, постучав пальцем по пластику гарнитуры. Дескать, мой саундтрек круче ваших страшилок.
Третья байдарка шла чуть в стороне, будто стремясь сохранить дистанцию не только от воды, но и от общего веселья. В ней была Майя Вейс. Ее весло лежало поперек бортов, а в руках, несмотря на легкую качку, был раскрыт альбом в черной кожанной обложке. Карандаш скользил по зернистой бумаге. Но она рисовала не пейзаж. Под ее рукой возникали не пейзажи, а странные, тревожные гибриды архитектуры и анатомии: что-то вроде ребер гигантского зверя, превращенных в мостовые арки, или спирали ДНК, высеченные в базальте. Рисунки были детальными, техничными и от этого еще более пугающими.
Лиам отвернулся, его взгляд снова прилип к береговой линии. Там, где весенний паводок подмыл корни огромной сосны, обнажился срез породы. Сланец. Идеальные, тонкие, как страницы гигантского фолианта, слои. Его профессиональный интерес кольнул, как булавка. Он навел GoPro, висевшую у него на груди. «Странная стратиграфия, — подумал он. — Слишком правильная для этих мест». Его глаза выхватили аномалию. Между пластов темно-серого и ржаво-коричневого цвета шла тончайшая, не толще ногтя, прожилка. Цвета увядшего ириса, тускло-фиолетовая. В геологии Гудзонской долины такого минерала быть не могло. Никаких известных включений. «Возможно, загрязнение, органика…» — начал было он, но мысль оборвалась.
Потому что сначала заныли зубы.
Не боль, а низкочастотная вибрация, идущая изнутри черепа, будто кто-то вставил в уши камертоны, настроенные на частоту ниже человеческого восприятия. Лиам замер. Вибрация нарастала, превращаясь в гул, который был не звуком, а физическим давлением на барабанные перепонки, на глазные яблоки. Он увидел, как поверхность воды перед его байдаркой покрылась рябью, но не от ветра. Рябь шла из глубины, мелкими, идеально круглыми кругами, расходящимися из одной точки метрах в ста впереди.
И тогда река перед ними… вздыбилась.
Это не была волна. Это был подъем целого участка речного ложа. Вода оторвалась от дна, как ковер, который дернули за край. Она встала вертикальной, дрожащей стеной высотой с пятиэтажный дом, обнажив на мгновение черный, блестящий ил. Лиам, завороженный ужасом, увидел детали: вмерзшую в грязь колесную пару от вагона XIX века, скелет огромного осетра, оплетенный ржавыми тросами, груду бутылок времен сухого закона. Воздух ударил в лицо — запах сероводорода, гниющей древесины и чего-то остро-металлического, как разряженная батарея или горячая медь. Крик чайки, пролетавшей над головой, оборвался на полуслоге, поглощенный внезапно наступившей, абсолютной тишиной.
«Приливная волна от подводного оползня? Геологический выброс газов?» — части его мозга, отвечающие за анализ, лихорадочно пытались найти объяснение. Но другая часть, древняя, уже кричала в панике.
Земля под берегами зашевелилась. Не толчками, а медленным, волнообразным движением, будто под тонкой коркой почвы перекатывалась спина невообразимого существа. Деревья падали молча, как в немом кино. А потом, с тихим, хрустальным звуком, будто лопнуло гигантское термоокно, треснуло небо.
Прямо над рекой, от зенита к линии горизонта, прошла щель. Не молния. Щель. Абсолютно черная, бархатистая, словно полоска космического вакуума, вшитая в голубой атмосферный купол. И сквозь эту щель лился не свет и не тьма. Лилось отсутствие. Оно было не черным и не белым, оно было анти-цветом, оно выжигало в сетчатке ощущение пустоты, более страшной, чем любая тьма.
Звук вернулся. Это был Вой. Вой разрываемой материи, скрежет фундаментальных законов бытия, ломающихся под невыносимой нагрузкой. Он не приходил через уши. Он возникал прямо в костях, в зубах, в жидкости спинного мозга. Лиам вскрикнул, но не услышал собственного голоса.
Ударной волны не было. Было чувство, будто пространство itself дернули за край. Байдарка Лиама перевернулась в одно мгновение. Ледяная вода Гудзона, всегда холодная даже в августе, влилась ему в рот, в нос, в легкие. Он барахтался, слепой, оглушенный, потерявший всякую ориентацию. В мелькающих кадрах под водой он видел: алый спасательный жилет Зои, мелькнувший, как окровавленная рыба; лицо Майи, обращенное к черной щели в небе, с выражением не ужаса, а какого-то пророческого озарения; байдарку Чейза, выброшенную в воздух, как щепку. И везде — эту зияющую рану в небе, которая, казалось, теперь плыла сама по себе, расширяясь, поглощая голубизну.
Потом — тишина.
Не тишина после бури. Первозданная, первобытная тишина. Тишина до большого взрыва. Лиам вынырнул, откашлялся, его тело выплевывало воду и леденящий ужас судорогами. Он огляделся, хватая ртом густой, спертый воздух.
Солнце светило. Небо было чистым, ясным, безмятежно-синим. Ни трещины. Ни следа. Только легкая рябь на воде да полное, давящее на барабанные перепонки безмолвие. Не было ни крика птиц, ни жужжания насекомых, ни шороха листьев. Даже вода у берега плескалась как-то приглушенно, словно из-за толстого стекла.
— Лиам! — хриплый, сдавленный крик. Зои, метрах в пятнадцати, цеплялась за перевернутую байдарку, ее лицо было белым как мел. — Лиам, ты цел?
Он смог только кивнуть, давясь соленой водой на собственных губах. Огляделся. Их выбросило на узкую песчаную отмель у самого леса. Пейзаж был сюрреалистичным: яркие пластиковые байдарки, рюкзаки, весла — все разбросано, как детские игрушки после урагана. Но все было цело. Все люди видны. Майя, промокшая насквозь, ее темные волосы прилипли к лицу, выползала на берег, прижимая к груди свой альбом. Чейз лежал на спине, уставившись в небо, его рот был открыт. Алек уже стоял на ногах, отжимал воду из футболки, его наушники болтались на шее, из одного сочилась темная жидкость — не вода, а расплавленный пластик и электроника.
Они выползли, собрались в кучу. Шестеро выживших в ярко-оранжевых спасательных жилетах на пустынном берегу. Мир вокруг был прекрасен, спокоен, искаженно-идеален и абсолютно мертв.
— Что… что это было? — прошептала Майя. Ее голос был хриплым, но удивительно спокойным. Она смотрела не на них, а на свои руки, покрытые илом и мелкими царапинами.
— Землетрясение, — автоматически ответил Лиам. Голос звучал глухо, как из бочки. — Но с аномальными сопутствующими явлениями. Атмосферные электрические разряды, инфразвук… — Он замолчал. Его объяснение звучало жалко, фальшиво.
— Где вертолеты? Спасатели? — Алек уже копался в своем гермомешке. Достал iPhone. Экран был жив, ярко светился, показывая обои с футуристическим городом. Но в верхнем левом углу красовался зловещий и невозможный в этой местности значок: «Нет услуг». Он тыкал в экран, запуская навигатор, погоду, соцсети. Ничего не грузилось. Только вращающиеся индикаторы загрузки, уходящие в никуда. — Нет сети. Вообще. Ни сотовой, ни Wi-Fi.
Зои, уже оправившаяся быстрее всех — ее военная выучка взяла верх над шоком, — расстегнула свой огромный, не промокший ни на грамм рюкзак. Она достала не рацию, а профессиональный портативный сканер-приемник, способный ловить все, от FM-вещания до правительственных частот. Включила. Динамик выдохнул белый шум — ровный, непрерывный, как шипение вселенной. Она медленно крутила ручку настройки. Диапазон за диапазоном. FM — белый шум. AM — белый шум. Короткие волны — белый шум. Авиационные частоты — белый шум. Военный UHF-диапазон… Тишина. Абсолютная. На одной единственной частоте, в самом низком диапазоне, ловилось что-то. Не голос. Долгий, протяжный, модулированный вой, похожий на звук ветра в бесконечно длинной трубе или… на песню кита. Одинокий, бесконечно печальный зов в пустоте.
— Ничего, — констатировала Зои, и в ее голосе, всегда таком уверенном, впервые появилась трещина, тонкая, как тот разлом на небе. — Никаких экстренных передач. Никакого вещания. Военные каналы мертвы. Это… невозможно.
Чейз сел. Он не шутил. Его лицо, обычно оживленное и подвижное, было маской из глины. — Ребята… — он обвел их взглядом. — Вы слышите?
Все замерли, прислушались.
Тишина обрушилась на них с новой силой. Это была не тишина отсутствия цивилизации. Это была тишина отсутствия жизни. Ни стрекота кузнечиков в прибрежной траве. Ни жужжания комаров над водой. Ни писка летучих мышей, которые должны были уже появиться в сумерках. Ни шелеста листьев на ветру. Ветра не было. Воздух висел тяжелой, неподвижной, удушающей массой. Даже привычный плеск воды у берега звучал приглушенно, как будто между ними и миром опустили толстое звукопоглощающее стекло.
— Лес мертв, — сказала Майя, глядя на стену зелени, начинавшуюся в трех метрах от кромки песка. Ее слова повисли в воздухе, как приговор.
— Не может быть, — пробормотал Лиам, пытаясь встать. Ноги подкосились. — Землетрясение, даже самое сильное, не убивает все живое мгновенно на площади в десятки квадратных миль. Насекомых, бактерии, почвенные микроорганизмы… Это… это не сейсмика. Это что-то другое.
Пока остальные приходили в себя, Лиам, опираясь на весло, подошел к воде. Она была чистой, прозрачной. Он зачерпнул горсть, понюхал. Запах обычной речной воды, тины, водорослей. Но в нем не было того сложного букета жизненных ароматов, запаха фитопланктона, органического разложения. Она пахла… стерильно. Как дистиллированная вода в лаборатории. Он посмотрел на дно у берега. Песок, мелкая галька. Ни рачков, ни личинок. Ничего.
Они разожгли костер, используя сухой плавник и спички из водонепроницаемого контейнера Зои. Огонь занялся странно медленно, будто неохотно. Пламя было не желто-оранжевым, а бледно-голубым у основания и почти бесцветным по краям. Оно почти не давало тепла. Они сидели вокруг, протягивая к нему руки, но тепло не шло. Грелись как у экрана холодного телевизора.
Прошло два часа. Три. Четыре. Небо начало темнеть, но заката не было. Не было багровых полос, оранжевых бликов, игры теней. Свет просто равномерно угасал со всех сторон горизонта, как будто кто-то медленно поворачивал ручку диммера на гигантской лампе, накрывшей весь мир. Наступила ночь. Но не темная. Небо светилось. Не звездами — звезд не было видно. И не Луной — Луны тоже не было. Это было слабое, рассеянное, зеленовато-белое свечение, равномерное по всему куполу, без источников, без теней. Свет бесконечного, пустого аквариума, в котором они теперь плавали.
Лиам проверил свой последний козырь — спутниковый мессенджер с тревожной кнопкой. Ярко-красный светодиод мигал с интервалом в секунду: «НЕТ СВЯЗИ СО СПУТНИКОМ». Аналоговые часы Алека с компасом показывали, что стрелка компаса не стоит на месте. Она медленно, неотвратимо вращалась, делая полный оборот за минуту, не находя севера.
Ночь они провели, не раздеваясь, прижавшись спинами друг к другу в кругу, не столько от холода, сколько от невыносимой тишины, которая давила на психику физически. Им снились сны. Одни и те же. Они не рассказывали их утром, но по взглядам, по вздрагиваниям было понятно. Темнота. Давление со всех сторон, как на большой глубине. Ощущение падения в толщу немого, теплого камня. И далекий-далекий, ритмичный стук. Не «тук-тук», а скорее «гул-гул». Звук гигантского сердца, бьющегося где-то в самых недрах, под фундаментом мира.

Глава 2: Прозрачный Город

На рассвете, вернее, когда равномерное серое свечение неба сменилось таким же равномерным, белесым, они приняли решение, которого все боялись и которого все ждали. Идти в Хадсон-Оукс. Ближайшее поселение, пять миль вглубь по старой лесной дороге, некогда проложенной лесорубами.
Они собрали то, что можно было спасти. Байдарки оставили, спрятав в кустах. Взяли рюкзаки, остатки еды, воду, аптечку, инструменты. Оружием была только многофункциональная складная пила Зои и охотничий нож Алека. Они шли молча. Лесная дорога была на месте, асфальт старый, потрескавшийся, но целый. Лес по сторонам стоял неестоятельно прямыми рядами, как музейная диорама «Смешанный лес Северо-Востока США». Ни сломанных веток от вчерашнего катаклизма. Ни следов животных на пыльной обочине. Ни паутин. Ничего.
Хадсон-Оукс предстал перед ними как модель идеального, спящего поселка. Две дюжины домов в викторианском и раннем американском стиле, аккуратные лужайки (трава на них была ярко-зеленой, но застывшей, как пластик), почтовые ящики с именами, флюгер на крыше мэрии. И полная, абсолютная пустота. Машины стояли на парковках, у некоторых двери были приоткрыты, как будто пассажиры вышли на секунду. На заправке шланг валялся на земле рядом с люком бензобака старого пикапа.
Они подошли к кафе «У Мэри». Сквозь стеклянную дверь было видно интерьер в стиле 50-х: стойка, барные стулья, столики с клеенкой. На одном из столиков стояли две тарелки. На одной — окаменевшая, покрытая сухой, пыльной плесенью, похожей на пепел, пицца. На другой — салат, листья которого сморщились и почернели, но не сгнили, а словно высохли за секунду, мумифицировались. Рядом две кружки с остатками кофе, превратившегося в черную, твердую корку. Мух не было. Тараканов не было. Не было даже запаха гниения. Был запах пыли, старой бумаги и той же сладковатой, металлической статики, что висела в воздухе у реки.
— Здравствуйте? — крикнул Чейз, его голос гулко прокатился по пустой главной улице и замер, не встретив ни эха, ни ответа. — Кто-нибудь!
Тишина была ему ответом.
Зои, действуя с автоматической, отточенной решимостью, взяла на себя командование. — Лиам, Алек — смотрите по сторонам, но не заходите в дома. Чейз, Майя — ко мне. Идем в полицейский участок. Там может быть оружие, рация, карты.
Полицейский участок представлял собой одноэтажное кирпичное здание с синей табличкой «Шериф округа Грин». Дверь была не заперта. Внутри царил образцовый порядок. На столе дежурного лежала открытая папка с бумагами, рядом — кружка с надписью «Лучшему папе». Пистолет в кобуре висел на спинке стула. Рация на зарядной станции молчала, ее индикатор горел тусклым красным — питание было, связи не было.
Зои осторожно сняла кобуру со стула, достала пистолет. Проверила магазин — полный. Положила на стол. Открыла сейф, кодовый замок на котором был сломан, будто его вскрывали в спешке. Внутри было еще три пистолета, два карабина, патроны, наручники, рация помощника. Она стала методично все проверять и складывать в рюкзак.
Алек нашел кладовку с припасами: ящики с консервами, бутылки с водой, коробки с батарейками, две канистры с бензином для генератора. Он начал выносить все на улицу, создавая импровизированный склад.
Чейз уселся за компьютер на столе дежурного. Монитор был включен, экран синий, с сообщением об ошибке Windows. Он попробовал пошевелить мышью — никакой реакции. Перезагрузил. Компьютер загудел, началась загрузка, и снова синий экран. «Жесткий диск, наверное, сгорел от скачка напряжения», — пробормотал он, но в голосе сомнение.
Майя не помогала. Она стояла у окна и смотрела на улицу. В ее руках был альбом, она что-то быстро набрасывала карандашом. Лиам подошел к карте на стене. Большая, подробная топографическая карта округа, покрытая пометками, булавками с флажками. Он искал отметки о сейсмической активности, геологических изысканиях. Его взгляд скользил по синей линии Гудзона, отметкам глубин, условным обозначениям пород. И остановился.
На севере, в двадцати милях вверх по течению, в месте, где река делала крутую петлю, была небольшая область, обведенная от руки тонким красным кружком. Рядом с ней — не печатный символ, а старая, выцветшая чернильная надпись готическим шрифтом: «Чертов Водоворот. Место непригодное для судоходства. Запретная зона. 1888 г.». И чуть ниже, почти незаметно, нанесенный карандашом, стоял маленький, аккуратный значок: перевернутый черный треугольник.
Эпицентр.
Не в известном геологическом разломе. Не в зоне тектонического напряжения. Вот тут, в этом мифическом «Чертовом Водовороте».
— Вот, — тихо сказал Лиам, не отрывая глаз от карты. — Эпицентр. Он тут.
Майя подошла к нему, ее шаги были неслышны в этой мертвой тишине. Она положила перед ним на стол свой альбом, открытый на верхнем листе. Бумага была мятой, расплывшейся от воды, но изображение читалось. Это был не пейзаж. Это была абстракция, но с пугающей внутренней логикой. Концентрические круги, расходящиеся от центральной точки. И в центре — маленький, жирно заштрихованный черный треугольник. Тот самый.
Они посмотрели то на карту, то на рисунок. Холодный ужас, более рациональный и от того более глубокий, чем вчерашняя паника, пополз по спине Лиама.
— Это не землетрясение, — окончательно понял он, и его голос прозвучал громко в тишине кабинета. — Это не тектонический сдвиг. Это что-то… открылось.
Чейз обернулся от компьютера. — Что открылось?
— Не знаю, — честно сказал Лиам. — Но это здесь. И, судя по всему, оно было здесь всегда. Просто мы его разбудили.
На улице Алек крикнул: «Эй, тут что-то не так!»
Они высыпали наружу. Алек стоял у крыльца и показывал на небо. Над поселком, высоко, плыли птицы. Вернее, не птицы. Это были сгустки движущейся тени, принявшие приблизительную форму крупных ворон. Они летали совершенно бесшумно, не махая «крыльями», а плавно скользя, нарушая все законы аэродинамики. Их движения были резкими, угловатыми, они меняли направление под прямыми углами. И свет… свет проходил сквозь них. Они были не черными, а пятнами отсутствия света, вырезами в блеклом полотне неба.
Одна такая «ворона» спикировала вниз, пролетела сквозь стену аптеки через кирпичную кладку, не оставив следа, и вылетела с другой стороны. В момент ее прохождения сквозь стену Лиам, стоявший ближе всех, почувствовал резкий, леденящий холод и запах озона, как после сильной грозы.
— Что это, блин, такое? — выдохнул Чейз, снимая происходящее на камеру своего телефона.
— «Эхо», — тихо сказала Майя, не сводя глаз с небесных теней. — Но не прошлого. Не человеческого. Это «эхо» самого события. Тени от того всплеска… энергии, что прошел здесь. Они как шрамы на воздухе.
Зои, сжимая в руке карабин, посмотрела на Лиама. — Мы не можем здесь оставаться. Эти штуки… мы не знаем, что они могут сделать. Могут быть опасны.
— Куда идти? — устало спросил Алек. — Нью-Йорк? В двух часах езды на юг? Там будет то же самое, только в миллион раз страшнее. Этих теней будет миллионы. Леса? Там тишина, которая сведет с ума за неделю.
— К источнику, — твердо сказал Лиам. Он еще раз посмотрел на карту в участке, затем на рисунок Майи. — Идем к «Чертову Водовороту». Если это эпицентр, то там может быть ответ. Или способ это исправить. Или хотя бы понять, что, черт возьми, происходит.
— Или наша могила, — мрачно, но без прежней иронии добавил Чейз. В его глазах, однако, горел тот же огонь, что и у Лиама. Огонь неистребимого человеческого любопытства, которое сильнее страха. Огонь, заставлявший первобытных людей смотреть в пещеру, где спал медведь.
Зои взвесила карабин в руке, посмотрела на бледные, испуганные, но решительные лица друзей. — Решение остается в силе? Согласны все?
Молчание. Затем — кивки. Даже Алек, после паузы, кивнул. Майя просто закрыла альбом и плотнее прижала его к груди.
— Тогда готовимся, — сказала Зои. — Берём оружие, патроны, все инструменты, канаты, фонари. Консервы, воду. Аптечку. Все, что может пригодиться. Выходим на рассвете. Вернее, когда станет светло.
Сборы заняли весь оставшийся день. Они выбрали самый крепкий дом на окраине поселка — двухэтажный коттедж с генератором и запасом дров. Забаррикадировали окна и двери на первом этаже. Включили генератор — он завелся с протяжным, одиноким урчанием, давая свет в несколько лампочек. Электричество в мертвом мире казалось кощунством.
Вечером, сидя на кухне при свете керосиновой лампы (генератор выключили, чтобы не привлекать внимание — чего, они сами не знали), они изучали карту. Дороги к «Чертову Водовороту» не было. Только старые тропы, нанесенные пунктиром. Лесная чаща.
— Нам нужен компас, — сказал Лиам. — Магнитный не работает. Но…
— Астролябия? — съязвил Чейз, но беззлобно.
— Солнце, — сказал Лиам. — Оно движется. Пусть и странно. Мы можем вычислять азимут по нему. Это неточно, но лучше, чем ничего.
Ночь пришла снова с ее равномерным свечением. Они выставили дежурство. Первым был Алек. Лиам, несмотря на усталость, долго не мог заснуть. Он лежал в гостевой спальне на втором этаже и слушал тишину. Она была разной. Была тишина пустого дома — скрип половиц, тиканье часов на камине (они остановились, показывая 3:17). А за окном была Другая Тишина. Бездонная, живая в своей мертвости. Иногда в ней пролетали те самые тени-вороны, и тогда стекло окна покрывалось инеем на секунду.
Ему снова снились сны. Не просто падение в камень. Теперь он видел… структуры. Гигантские кристаллические решетки, пронизывающие толщу породы, как мицелий гриба. Они пульсировали тем же бирюзовым светом. И был голос. Не голос. Идея. Вдавливаемая прямо в мозг. Идея давления. Огромного, невыносимого давления, длящегося миллионы лет. И облегчения, когда давление наконец нашло выход. Выход наверх. На поверхность. В их мир.
Лиам проснулся в холодном поту. За окном было все то же серое свечение. Часы показывали 5 утра. Он спустился вниз. В гостиной, у окна, сидела Майя, завернутая в плед. Она дежурила вместо Алека, который сломался и уснул на диване. В руках у нее был альбом, и она снова рисовала.
— Что ты рисуешь? — тихо спросил Лиам, садясь рядом.
Она показала. На бумаге была детальная, почти инженерная схема… чего-то. Переплетение труб или жил. В некоторых узлах были нарисованы маленькие, стилизованные человеческие фигурки. Они были связаны с этими жилами, как плоды на стебле.
— Это мы, — сказала Майя так же тихо. Ее глаза были огромными, темными, в них отражался блеклый свет из окна. — Мы не просто выжили, Лиам. Мы… зацепились. Мы как пузырьки воздуха, поднявшиеся со дна вместе с этим… выбросом. Мы часть его теперь. Мы якоря.
— Якоря? Для чего?
— Для реальности. Для той реальности, что была. Мы помним ее. Мы верим в нее. И пока мы здесь, пока мы думаем по-старому, дышим по-старому… эта часть мира не может быть полностью переписана. Мы — аномалия для него. Инородные тела.
Лиам смотрел на рисунок, и ледяные пальцы сжимали его сердце. — Значит, оно… сознательно? То, что там, в Разломе?
Майя покачала головой. — Не так, как мы. Не сознание. Это… инстинкт. Геологический инстинкт. Как у кристалла расти. Как у магмы подниматься. Оно хочет… упорядочить. Привести все в соответствие с собой. А наш мир для него — хаос. Шум. Боль.
Она говорила об этом так же спокойно, как о смешивании красок. Лиам понял, что за время катастрофы Майя изменилась больше всех. Она не сломалась. Она настроилась на новую частоту.
— Ты говоришь с ним? — спросил он.
— Нет. Оно не говорит. Оно… показывает. Чувствами. Ощущениями. Как сон, который не вспомнить, но который оставляет послевкусие. — Она посмотрела на него. — Мы должны идти туда, Лиам. Не чтобы остановить. Чтобы понять. Чтобы найти… точку равновесия. Иначе оно сотрет нас. Как ластик стирает карандашный набросок.
Утром, под странным беззвучным «рассветом», они вышли из Хадсон-Оукс, оставив позади город-призрак, и двинулись на север, в глухую чащу, навстречу «Чертову Водовороту». За их спинами тени-вороны кружили над крышами, бесшумные часовые нового порядка вещей.

Книга Вторая: ЭХО В КАМНЕ

Часть 1: Спуск в Слой Отражений

    • Лес Кривых Зеркал: Поход через лес занимает не 2 дня, а 5. Лесная чаща — это первый «буферный» слой Разлома. Деревья здесь не просто растут криво. Они повторяют в своем строении логарифмические спирали и фрактальные узоры. Кора некоторых деревьев испещрена знаками, напоминающими петроглифы, но при ближайшем рассмотрении оказывающимися естественными кристаллическими включениями кварца и неизвестного фиолетового минерала. Воздух густой, им трудно дышать, как в высокогорье, но без головной боли — кислорода достаточно, просто молекулы воздуха, кажется, тяжелее.
    • Первые материальные «Эхо»: Они находят «Сады Камней» — поляны, где валуны лежат в идеальных геометрических формациях (круги, треугольники, пентаграммы). Камни теплые на ощупь и, если приложить к ним ухо, издают едва слышный гул в разных тональностях. Майя называет их «поющими камнями» и предполагает, что это примитивная форма коммуникации или записи данных Разлома.
    • Биолюминесцентная экосистема: Вся фауна и флора здесь замещены аналогами, работающими на принципах биолюминесценции и, возможно, прямой конвертации геотермальной или иной энергии. Светящиеся грибы-«кибернеты» образуют сложные сети, их свечение пульсирует, реагируя на приближение живых существ. Встреча с «стеклянными оленями» — призрачными, полупрозрачными существами, чьи тела состоят из хрупкого, похожего на обсидиан материала, а внутри текут струйки бирюзового света. Они не агрессивны, но крайне пугливы, рассыпаются на тысячи осколков при резком звуке, которые затем медленно стягиваются обратно.
    • Психологическая эрозия: У каждого начинают проявляться «таланты», связанные с близостью к Разлому. Лиам начинает видеть напряженность геологических пластов, как тепло-визионная камера видит температуру. Он может находить подземные воды, пустоты, источники аномального излучения. Зои развивает нечеловеческую тактильную чувствительность к вибрациям — она чувствует приближение любого движения за сотни метров, будто эхолокатор. Алек обнаруживает, что сломанная электроника вокруг него иногда спонтанно оживает на несколько секунд в его присутствии, показывая искаженные изображения прошлого или будущего места. Чейз начинает слышать обрывки мыслей других, не как слова, а как эмоциональные всплески. Это их «якорные» способности, их связь с миром, который был, проецирующаяся на мир, который есть.
    • Обнаружение «Черного Куба»: Куб оказывается не одиноким. Их несколько, расставленных по лесу в узлах невидимой сети. Лиам, используя свою новую способность, понимает, что они являются стабилизаторами или трансформаторами энергии Разлома. Это искусственные объекты, но созданные не человеческими руками. Их поверхность абсолютно инертна к любым инструментам. Майя, прикоснувшись к одному, получает мощный образ: видение древней, допотопной цивилизации, не человеческой, а кремниево-кристаллической, которая существовала на Земле до нас и пыталась договориться с «Сердцем» планеты. Куб — их артефакт, их попытка коммуникации. Они исчезли, растворившись в камне, став частью геологической летописи.
    • Выход к Кальдере: Кальдера «Чертова Водоворота» оказывается не просто ямой. Это место, где пространство закручено. Подойти к краю физически трудно — создается ощущение, что тебя отталкивает невидимая сила, воздух становится упругим, как желе. Смотря вниз, они видят не просто туман и свет. Они видят слои. Как срезы в геологическом керне. Слой тумана, слой кристаллических структур, слой жидкости, слой огня (но холодного, синего), слой абсолютной темноты. И пульсация идет сквозь все эти слои, синхронизируя их.
    • Первая жертва: При попытке разбить лагерь на краю, на них нападают не гибриды, а сама среда. Возникает спонтанная гравитационная аномалия — участок земли под палаткой Алека и Чейза резко проваливается, превращаясь в вертикальную шахту. Чейза удается вытащить за руку в последний момент. Алек падает на несколько метров, ломая ногу, но остается висеть на выступе. Его спасают, но он становится обузой. Это первый жестокий урок: Разлом не злой. Он безразличен. Как безразлична лавина или ураган.
    • Радиосигнал: Сидя у костра (огонь здесь горит почти нормально, черпая энергию из самого воздуха), они слышат сигнал. Это не просто обрывок. Это зацикленное сообщение, передаваемое с глубокой периодичностью. Голос мужчины, хриплый от усталости: «…внимание всем, кто может слышать. Это Лагерь «Рассвет». Мы находимся у Внутреннего Порога Разлома, координаты… (далее следует не набор цифр, а описание: «Слой Звенящих Стел, за Водопадом Застывшего Времени»). У нас есть еда, вода, укрытие. Есть другие выжившие. Предупреждение: избегайте фиолетового свечения. Оно не то, чем кажется. Они имитируют. Они маскируются. Они не все, кем кажутся. Если вы слышите пение камней на частоте выше 12 кГц — уходите. Это маячок охотников. Мы ждем…». И снова начало. Сообщение вселяет надежду и ужас одновременно.

Часть 2: Лагерь «Рассвет» и Фиолетовые Зоны

    • Спуск и встречи: Спуск по «стенам» кальдеры (которые на самом деле являются не стенками, а искривленными пространственными границами) — это отдельное приключение. Они используют веревки, но часто они проходят сквозь участки, где гравитация меняет направление, и они идут по «стене» как по полу. Встречают «светляков» — доброжелательных существ чистого света, которые могут ненадолго принимать формы из их памяти (умершие родственники, домашние питомцы), чтобы утешить, что действует угнетающе. Находят «Библиотеку Эха» — пещеру, где на стенах, как голограммы, записаны ключевые события из жизни тысяч людей, живших в этой долине. Майя может считывать их, погружаясь в чужие жизни.
    • Лагерь «Рассвет»: Лагерь находится в огромном гроте, где растут гигантские светящиеся грибы, дающие мягкий свет. Это не просто кучка выживших. Это микрогосударство со своими законами. 27 человек: ученые, солдаты, случайные люди. Лидер — отец Габриэль, бывший иезуит и профессор теологии, видящий в Разломе «опустошенный Сад Эдема», куда Бог отступил, и теперь человек должен пройти испытание, чтобы вернуть его. Его правая рука — сержант Майлз Тернер, угрюмый, молчаливый солдат с татуировкой «Проект «Глубокий Зов»» на предплечье. Есть доктор Элис Ренфро, вирусолог, которая пытается изучать биологию гибридов, и Лео, 15-летний мальчик, который, как и Майя, «слышит» Разлом, но его дар проявляется в умении предсказывать кратковременные аномалии пространства.
    • Правда о «Глубоком Зове»: Тернер, под давлением, рассказывает. Проект был не просто геологической разведкой. В 70-х годах, после обнаружения аномальных гравитационных и радиационных флуктуаций в районе Гудзона, была создана секретная лаборатория. Они бурили. На глубине 5 миль они наткнулись не на магму, а на барьер. Неизвестный материал, испускающий тахионное излучение (гипотетические частицы, движущиеся назад во времени). Они пытались его «вскрыть» с помощью резонансных частот. В день Катаклизма они проводили решающий эксперимент, используя массив подземных ядерных зарядов (малой мощности) для создания «резонансного каскада». Они не просто разбудили Спящего. Они пробили дыру в его сон. И первая волна энергии, «Тишина», была не целью, а побочным эффектом — системой анестезии планеты перед «операцией».
    • Фиолетовые Зоны и Гибриды: Фиолетовое свечение — это признак активной трансмутации материи Разломом. Гибриды — это не просто чудовища. Это бывшие живые существа (олени, медведи, люди), захваченные процессом. Их тела переплетены с кристаллическими структурами, биолюминесцентной тканью. Самые опасные — Мимикрирующие. Они могут проецировать иллюзии, основанные на ваших воспоминаниях. Призрак близкого человека, зовущий на помощь. Родной дом, светящийся в темноте. Зашедшая в лагерь «потерянная туристка». Их цель — заманить жертву в самую гущу фиолетовой зоны, где процесс трансмутации необратим. Охотники же — существа, похожие на помесь паука и ската, летающие на бесшумных крыльях и «поющие» на высоких частотах, парализующих жертву.
    • Ночная атака и раскол: Лагерь атакуют не мимикрирующие, а прямые, агрессивные гибриды-охотники. Бой хаотичный, в темноте, под псионическим давлением, которое вызывает панику и галлюцинации. Погибает двое из «Рассвета». Студенты проявляют себя: Зои координирует оборону, используя свою чувствительность к вибрациям для обнаружения невидимых в темноте охотников. Алек, сидя с сломанной ногой, использует свою способность, чтобы на секунду «оживить» прожектор, ослепляя тварей. Чейз «слышит» их намерение атаковать с тыла. Майя, в трансе, заставляет ближайшие «поющие камни» издавать резкий, диссонирующий звук, который дезориентирует гибридов. Лиам понимает, что их кости резонируют с частотой пульсации Разлома — они могут глушить ее, нанося себе боль (сильно стискивая челюсти, бьются головой о камни), что на время ослабляет гибридов. Победа дорогая. После нее отец Габриэль настаивает на том, что они должны идти к «Сердцу» не для войны, а для молитвы. Тернер хочет найти ядерные заряды «Глубокого Зова» и взорвать их в эпицентре. Лиам и его группа оказываются посередине.

Глава 3: Спуск к Порогу

Радиосигнал из бездны изменил всё. Он был как голос, доносящийся из гроба — пугающий, но доказывающий, что там, внизу, есть не только камни и свет. Есть другие люди. И предупреждения.
Лиам перемотнул запись на рации Зои еще раз, слушая хриплый голос: «...избегайте фиолетового свечения. Оно не то, чем кажется... Они не все, кем кажутся». Чейз, сидя рядом, закутанный в спальник, жевал холодную фасоль из консервной банки, не отрывая глаз от черной бездны, пульсирующей бирюзовым снизу.
— «Они», — сказал он наконец. — Всегда в таких историях появляется «они». Обычно с щупальцами или слишком большим количеством зубов.
— Или со способностью выглядеть как кто-то другой, — тихо добавила Майя. Она сидела, обхватив колени, и смотрела не в бездну, а на свои руки, как будто впервые их видела. — Мимикрия. Самый эффективный хищнический инструмент в природе. Борьбаги, некоторые виды осьминогов...
— Спасибо за энциклопедию ужасов, — буркнул Алек, поправляя самодельную шину на сломанной ноге. Его лицо было серым от боли, но он отказывался от сильных обезболивающих, боясь потерять бдительность. — Значит, внизу нас ждут зубастые осьминоги, которые выглядят как наша бабушка. Отлично. Просто праздник.
Зои, проверяющая карабины и веревки, подняла голову. — Решение не меняется. Сигнал дает нам точку отсчета. «Слой Звенящих Стел, за Водопадом Застывшего Времени». Это хоть какие-то ориентиры. Здесь мы — мишени. С каждым часом... — она махнула рукой в сторону леса, — ...это все сильнее влияет на нас. На реальность. Мы либо спускаемся и находим источник проблемы, либо превращаемся в одно из этих «эхо».
Лиам кивнул, глядя на бездну. Его геологический ум уже анализировал слои свечения, пытаясь выстроить модель. Холодный бирюзовый свет на глубине — возможно, Черновское свечение, вызванное ионизацией кристаллов кварца под давлением. Но масштаб... и эта пульсация. Это было похоже на дыхание. И он начал сомневаться, хочет ли он знать, чем дышит эта штука.
Спуск начался на следующий «день». Веревки закрепили за массивный, вросший в край бездны черный куб. Он не поддавался крючьям, но был идеальным якорем. Первой пошла Зои — легкая, сильная, с карабином на груди. Ее фигура быстро растворилась в тумане, только периодическое рывок веревки сигнализировал: «Все в порядке, продолжаю».
За ней — Майя, с альбомом за спиной. Потом — Чейз, помогавший Алеку спуститься на специальной обвязке. Лиам пошел последним, окинув взглядом их лагерь на краю. Какое-то предчувствие говорило ему, что они сюда не вернутся.
Первые десять метров были похожи на спуск в обычную, гигантскую карстовую пещеру. Гладкие, влажные стены, тишина, прерываемая только их тяжелым дыханием и скрипом снаряжения. Но потом пространство исказилось.
Лиам ощутил это как внезапную потерю веса. Не невесомость, а будто вектор гравитации плавно сместился на тридцать градусов. Он больше не висел вертикально, а отклонился, и стена стала... полом. Его ноги инстинктивно нашли опору. Он стоял на отвесной стене, как муха. Веревка теперь уходила не вниз, а вбок, в туннель, который образовался прямо в воздухе — искривление пространства, видимое невооруженным глазом. Впереди, в нескольких метрах, в таком же недоумении застыли остальные.
— Что за... — начал Чейз.
— Не думай, — перебила Майя. Ее голос был монотонным, будто во сне. — Просто иди. Здесь думать — значит сопротивляться. А сопротивление ломает.
Они пошли, шаг за шагом, по кривому, неевклидову коридору. Стены светились собственным, тусклым желтоватым светом. На них были выступы и углубления, но слишком правильные, чтобы быть естественными. Шестигранные, как пчелиные соты, или спиральные. Воздух пахнул озоном и чем-то сладким, как перезрелый фрукт.
Через несколько минут туннель вывел их в огромную пещеру. Это был Слой Отражений.
Пещера была размером с собор. Ее своды терялись в темноте, но снизу бил источник света — мягкий, рассеянный, исходящий от самого пола и стен. И стены... они не были каменными. Они были сложены из чего-то прозрачного и твердого, как смола или черное стекло. А внутри этих стен, как насекомые в янтаре, были застыли фигуры.
Люди. Животные. Предметы.
Они были не мертвы. Они были остановлены. Лиам подошел к ближайшей стене. В ней, в трех метрах от поверхности, завис в прыжке олень. Каждая шерстинка, каждый мускул в напряжении, глаз, широко открытый от ужаса или удивления. Но это было не скульптура. Он видел текстуру кожи, влажность глаз. И свет... свет шел сквозь него, преломляясь, как через призму.
— «Эхо», — прошептал Чейз, снимая всё на камеру. — Материальные. Их... законсервировали.
— Не только, — сказала Майя, подходя к другой стене. Там была застывшая группа из трех человек в современной одежде — туристы с рюкзаками. Их лица были искажены криком, руки подняты для защиты. — Они... они все еще здесь. Их сознание. Я чувствую. Это тихий, непрекращающийся крик. Петля длиной в одно мгновение.
Алек, сидя на уступе, побледнел. — Вы говорите, они чувствуют? Все это время?
— Не так, как мы, — ответила Майя, приложив ладонь к холодной поверхности. — Для них нет времени. Есть только одно, растянутое на вечность, чувство. Ужас. Или удивление. Или... ожидание.
Лиам отвернулся, чувствуя приступ тошноты. Это было хуже смерти. Вечная, сознательная неподвижность. «Слой Отражений». Не отражений в зеркале. Отражений событий, вырванных из времени и вмурованных в саму плоть мира.
Они двинулись дальше, через лес застывших кошмаров. Тут были солдаты в форме Войны за независимость, замершие в атаке; женщина в платье викторианской эпохи, уронившая зонтик; современный велосипедист; стая уток, вмороженная в полет. Пещера была архивом катастрофы, музеем момента Перехода.
И тут они увидели светляков.
Сначала это были просто точки света, порхающие вдалеке, между застывшими фигурами. Потом они приблизились. Это были сгустки чистого, теплого, золотистого света, размером с кулак. Они не имели формы, но их движение было разумным. Один из них подплыл к Лиаму, завис перед его лицом. И внезапно свет сжался, переформировался.
Перед Лиамом возникло маленькое, идеальное световое изображение его матери. Она улыбалась, махала рукой, как на старой домашней видеозаписи. Изображение держалось секунды три, затем рассыпалось обратно в золотой шарик, который грустно (Лиаму показалось, что грустно) покачался в воздухе и отплыл.
— Что это было?! — выдохнул Алек.
— Они считывают наши воспоминания, — сказала Майя, наблюдая, как другой «светляк» превратился перед ней в образ старого кота, которого она держала в детстве. — И показывают их нам. Не чтобы обмануть. Чтобы... утешить? Или установить связь?
— Или чтобы отвлечь, пока что-то похуже подкрадывается сзади, — мрачно заметил Чейз, но и он замер, когда перед ним материализовался световой образ его младшей сестры, смеющейся.
«Они не все, кем кажутся». Предупреждение радиосигнала всплыло в памяти Лиама. Эти существа казались безобидными, почти милыми. Но в этом мире ничему нельзя было доверять.
Они шли несколько часов, пересекая пещеру. На другом ее конце был выход — еще один искривленный туннель. Над его сводом кто-то выдолбил в черном стекле стрелку и слова: «К Водопаду. Осторожно со звуком. — Рассвет».
Следы других людей. Это придало сил.
Туннель вел вниз по спирали. Воздух стал влажным, зазвучал отдаленный, мощный гул — не пульсация, а именно шум падающей воды. И тут их настигла первая настоящая опасность, не метафизическая, а физическая.
Гравитация снова изменилась. Резко и хаотично. Один момент они шли по полу, следующий — пол стал стеной, а потом и вовсе потолком. Их швыряло, как кукол. Алек, с его сломанной ногой, закричал от боли. Рюкзаки, инструменты — всё полетело в разные стороны. Лиам ударился головой о выступ, увидел звезды. Мир превратился в калейдоскоп без ориентации.
— Не двигаться! — закричала Зои, уцепившись за выступ в стене (которая секунду назад была полом). — Лежать! Ждать, пока устаканится!
Они пролежали, прижавшись к тому, что казалось наиболее стабильной поверхностью, минут пять. Хаотичные рывки гравитации постепенно утихли, вернув привычное «вниз». Все были в синяках, перепуганы. Алек бледен как смерть, его шина съехала.
— Что это было? — простонал Чейз, потирая плечо.
— Гравитационная аномалия, — сказал Лиам, чувствуя, как из рассеченной брови течет кровь. — Разлом... он нестабилен. Законы физики здесь — не законы, а рекомендации. Нужно быть готовым ко всему.
Они перевязали раны, поправили шину Алеку и, с еще большей осторожностью, двинулись дальше. Гул воды становился все громче. И наконец, туннель вывел их на узкий уступ.
Перед ними открывалась еще одна гигантская подземная полость. И в ней падал Водопад.
Но это был не водопад воды.
С потолка пещеры, из гигантской, сияющей бирюзовым светом расселины, низвергался поток... чего-то. Это выглядело как жидкое серебро, смешанное со светящимся туманом. Он падал в бездонную черноту внизу, не издавая плеска, только этот мощный, низкочастотный гул. А вокруг, в воздухе, зависли капли. Мириады сверкающих, мерцающих сфер, размером от горошины до футбольного мяча. Они не падали. Они висели неподвижно или медленно дрейфовали, как в невесомости. Внутри некоторых что-то двигалось — смутные тени, вспышки света.
«Водопад Застывшего Времени». Название обрело жуткий смысл.
— Время, — прошептала Майя, зачарованная. — Оно здесь... сконденсировалось. Застыло каплями. Каждая капля — это момент. Возможно, чей-то момент.
— Как нам пройти? — практично спросила Зои, оценивая расстояние до противоположного уступа. Между ними была пропасть, а над ней — это поле висящих капель.
— Обойти нельзя, — сказал Лиам, изучая стены. Они были гладкими, без возможности для траверса. — Нужно идти через них. Но осторожно. Не знаю, что будет, если коснуться.
Они решили идти гуськом, по узкому, естественному мостику, который петлял над пропастью прямо сквозь поле капель. Первой снова пошла Зои. Она двигалась, как танцовщица, стараясь не задеть ни одну из сверкающих сфер. Одна капля, размером с виноградину, зависла прямо у ее лица. Внутри, как в крошечном телевизоре, промелькнуло изображение: старый пароход, плывущий по Гудзону при солнечном свете. Затем капля медленно уплыла в сторону.
Чейз, идя следом, был менее удачлив. Он слишком резко отвернулся от одной капли и плечом задел другую, побольше.
Эффект был мгновенным и немым.
Капля не лопнула. Она будто обернулась вокруг его плеча на долю секунды, и Чейз застыл на месте. Его глаза остекленели. Он не дышал.
— Чейз! — крикнул Лиам, делая шаг вперед, но Майя резко схватила его за руку.
— Не трогай его! Смотри!
Чейз стоял неподвижно, но его глаза... в зрачках мерцали отражения. Быстрые, сменяющие друг друга образы. Лиам увидел в них вспышку: Чейз, маленький, лет семи, прячется в шкафу от родителей, которые ссорятся за дверью. Другая вспышка: Чейз вчера, у костра, украдкой смотрящий на Зои, когда та проверяла оружие. Третья: возможное будущее — Чейз, старый, седой, сидит в кресле у камина в неизвестном доме и пишет книгу.
Капля медленно отлипла от его плеча и уплыла. Чейз судорожно вдохнул, отшатнулся, едва не сорвавшись с уступа. Лиам и Майя удержали его.
— Что... что это было? — он трясся как в лихорадке. — Я видел... себя. Разные моменты. Как будто прожил три жизни за секунду.
— Ты вошел в контакт с застывшим временем, — сказала Майя. — Оно показало тебе твою же временную линию. Случайные срезы. Ты счастливчик, что не застрял в одной из этих капель навсегда.
После этого случая они двигались с удвоенной осторожностью. Алека несли почти на руках, чтобы он ни за что не задел. На другом берегу их ждала еще одна выбитая надпись: «Лагерь «Рассвет» в 20 минутах. Добро пожаловать, или остерегайтесь. Ваш выбор».
Путь стал легче. Туннель расширился, в воздухе появился запах дыма — человеческого, деревянного дыма. И звуки. Приглушенные голоса. Лай собаки? Нет, не лай. Что-то похожее.
И наконец, они вышли.
Пещера была огромной, но уютной. Ее своды подпирали колонны из сталактитов и сталагмитов, сросшиеся в причудливые арки. В центре бил источник чистой воды, образуя небольшое озеро. Вдоль стен стояли палатки, навесы из брезента, даже несколько сборных домиков-бытовок, явно притащенных с поверхности. Горели костры — настоящие, теплые, с дымом, поднимающимся к потолку, где он таинственным образом рассеивался. Были видны фигуры людей.
И над всем этим, с высокого сталагмита, свисал флаг. Самодельный, из простыни. На нем было нарисовано желтой краской стилизованное солнце, восходящее над зубчастой линией разлома, и слово: «РАССВЕТ».
Они стояли на краю лагеря, залитые его светом, грязные, окровавленные, изможденные. Люди в лагере заметили их. Движение замерло. Все обернулись.
Из самой большой палатки, похожей на походную церковь, вышел мужчина. Высокий, седой, в поношенной рубашке и жилетке, с лицом аскета и пронзительными голубыми глазами. Он нес в руках не оружие, а толстую книгу в кожаном переплете. Библию.
— Мир вам, путники, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, заполнившим всю пещеру. — Вы прошли через Отражения и Время. Значит, вы не случайные гости. Добро пожаловать в Лагерь «Рассвет». Я — отец Габриэль.
Он улыбнулся, но в его глазах не было тепла. Была лишь холодная, аналитическая оценка. И за его спиной, из тени бытовки, вышел другой человек. Коренастый, с бычьей шеей, в камуфляжных штанах и черной футболке. На его предплечье была видна татуировка: орел, схватывающий земной шар, и буквы «P.D.V.» — Проект «Глубокий Зов» (Project Deep Voice). Сержант Майлз Тернер смотрел на них не как на спасшихся, а как на потенциальную проблему или, что еще хуже, на новый ресурс.
Лиам почувствовал, как напряжение, спавшее с них после тяжелого пути, вернулось снова, сменившись новой, более сложной формой тревоги. Они нашли других людей. Но что, если самая большая опасность в Разломе — не аномалии и не гибриды, а сами люди с их страхами, верованиями и тайнами?
Отец Габриэль сделал шаг вперед.
— Расскажите, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. — Что вы видели наверху? И что... вы принесли с собой?
Взгляд его скользнул по Майе, задержавшись на ее альбоме, и по Алеку, на его сломанной ноге, а затем уставился прямо в глаза Лиаму, как будто ища в них отражение той самой трещины в небе.

Глава 4: Лагерь под Землей

Лагерь «Рассвет» оказался не просто убежищем. Это был очаг цивилизации в безумии, крошечное, хрупкое государство со своими законами, иерархией и глубокими внутренними трещинами.
Их разместили в пустой палатке, дали еды — настоящей, горячей похлебки из консервированной говядины и каких-то странных, бледных грибов, растущих на стенах пещеры. Доктор Элис Ренфро, хрупкая женщина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами за очками, осмотрела Алека. Ее «лазарет» был углом в бытовке, заставленным ящиками с медикаментами, украденными с поверхности, и странными, кристаллическими образованиями в колбах.
— Перелом чистый, — сказала она, поправляя шину. — Но заживление... здесь все процессы идут по-другому. Иногда быстрее, иногда медленнее. Зависит от «настроения» Разлома. — Она показала на кристаллы в колбе. — Это образцы новой биологии. Грибы, лишайники. Они синтезируют антибиотики, анальгетики. Мы учимся у них. Выживание через симбиоз, а не через борьбу.
Отец Габриэль верил в симбиоз. Каждое утро он проводил «службу» у центрального костра. Он не читал псалмы. Он говорил о Разломе как о «Ране в Творении», о «Божественной Лихорадке», поразившей тело Земли. Он призывал не бороться с ней, а понять ее цель, принять новую реальность как очищение, как возврат к невинности мира до человека.
— Мы не жертвы, — говорил он, его голос эхом разносился под сводами. — Мы свидетели. Первые жители Нового Эдема, который рождается в муках. Наша задача — не исправить, а усыновить этот мир. Стать его садовниками.
Его последователей было около половины лагеря. В основном мирные люди: бывшая библиотекарша миссис Элси, семья фермеров Джонсоны, несколько студентов, подобных им. Они выращивали грибы, очищали воду, вели летопись лагеря на самодельной бумаге из волокон странных растений.
А затем был сержант Майлз Тернер и его фракция — «Очистители». В их числе были еще два бывших солдата из «Глубокого Зова», механик с угрюмым взглядом по имени Гарри и несколько выживших, чьи семьи погибли или исчезли в Катаклизме. Они не верили в садоводство. Они верили в контроль. И в бомбу.
Тернер взял Лиама в «экскурсию» на второй день. Он показал ему склад, где под брезентом лежали ящики с военной маркировкой. Взрывчатка, детонаторы, электроника.
— Мы знаем, где эпицентр, — хрипло сказал Тернер, закуривая самокрутку из сушеных листьев. — Глубже, в Сердцевине. Там, где «оно» спит. Или бодрствует. Фалконер бурил там. Оставил оборудование. Ядерные заряды малой мощности, для сейсмического зондирования. Они все еще там, на дистанционном управлении. Код знаю я.
— Вы хотите взорвать их? В эпицентре? — Лиам не мог поверить в эту чудовищную логику.
— Чтобы зашить рану, иногда нужно прижечь ее каленым железом, — без эмоций ответил Тернер. — Эта штука... она не Бог, сынок. Это рак. Аномалия. Она пожирает реальность. Мы закроем дыру. Возможно, это вернет все как было. Или, по крайней мере, остановит распространение.
— А если вы спровоцируете еще больший катаклизм? Если разорвете что-то важное?
— Тогда мы умрем. Но умрем как люди, пытаясь что-то исправить, а не как кролики, молящиеся на свою клетку. — Тернер посмотрел на него. — Ты ученый. Ты должен понимать: есть явление, которое угрожает системе. Его либо изучают и нейтрализуют, либо система гибнет.
Третьей силой был Лео. Подросток, который почти не говорил. Он сидел всегда в углу, у «Стены Шепота» — участка пещеры, где тонкие кристаллические formations резонировали с полем Разлома и передавали обрывки... чего-то. Лео слушал. Иногда он начинал рисовать углем на камнях сложные схемы, предсказывая, где в ближайшие часы возникнет гравитационная аномалия, где появится выход на новый уровень, где «они» будут охотиться.
Майя потянулась к Лео. Они общались без слов, сидя вместе у Стены Шепота. Чейз окрестил их «оракулами». Алек, пока его нога заживала, примкнул к техникам — Гарри и другим, кто пытался починить генераторы, наладить связь между уровнями с помощью проводных телефонов. Зои стала правой рукой Тернера в вопросах обороны — ее навыки были слишком ценны, чтобы игнорировать.
А Лиам разрывался. Его тянуло к отцу Габриэлю с его поиском смысла, к Тернеру с его ясной, разрушительной логикой, и к тихим сеансам Майи и Лео, которые, казалось, были ближе всех к истинной природе Разлома.
Через неделю состоялся Совет. Поводом стало исчезновение двух человек из группы Габриэля, отправившихся собирать грибы в соседнюю пещеру, известную как «Фиолетовый Рой».
— Мы должны их найти! — настаивал отец Габриэль.
— Это самоубийство, — холодно парировал Тернер. — Фиолетовый Рой — это гнездо мимикрирующих. Они уже мертвы. Или хуже. Идти туда — значит подставлять под удар весь лагерь.
— Мы не можем оставлять своих!
— Они перестали быть «своими», как только вошли в фиолетовую зону! — взорвался Тернер. — Вы все еще не понимаете? Оно не то, чем кажется! Эти твари могут выглядеть как твоя жена, как твой ребенок, зовущие на помощь из тумана. Это ловушка!
В разгар спора Лео вдруг встал. Все замолчали. Подросток редко проявлял такую активность. Он подошел к центру круга и начал рисовать углем на плоском камне. Он изобразил пещеру. Две человеческие фигуры. И вокруг них — нечто, похожее на щупальца или корни, исходящие из стен, пола, потолка. Фигуры были уже не совсем людьми — их контуры сливались с этими корнями.
— Они... трансформируются, — тихо сказала Майя, глядя на рисунок. — Их не съели. Их... интегрируют. Разлом поглощает их шаблоны, их воспоминания. Через несколько часов от них останется только оболочка, управляемая чужим разумом. Мимикр.
— Все равно, — прошептала миссис Элси. — Мы должны... попрощаться. Или убедиться.
Было решено отправить разведгруппу. Не для спасения — для наблюдения и, если потребуется, «милосердия». Добровольцами вызвались Тернер, Зои и Чейз (к удивлению всех, включая его самого). Лиам настоял, чтобы его взяли. Майя осталась с Лео — их «видение» могло понадобиться для предупреждения лагеря.
Поход в Фиолетовый Рой стал для Лиама точкой невозврата.
Пещера была не просто фиолетовой. Она была живой. Стены пульсировали мягким, неземным светом. Они были мягкими на ощупь, теплыми, как кожа. И они дышали. С ритмом, похожим на сердцебиение, но медленнее. Воздух был густым, сладким, опьяняющим.
И тут они увидели их. Двух пропавших. Сьюзен и Марка. Они стояли, прислонясь спинами к пульсирующей стене. Их глаза были открыты, в них светился тот же фиолетовый свет. Они улыбались. Широко, неестественно.
— Сьюзен? — осторожно позвала Зои.
Голова женщины медленно повернулась. Губы двигались, но голос был не ее. Это был голос, составленный из шелеста листьев, потрескивания камней и того низкого гула Разлома. — Здесь... так хорошо. Нет боли. Нет страха. Только единство. Присоединяйтесь. Смотрите...
Из стен вокруг них протянулись щупальца — не из плоти, а из светящейся, волокнистой материи, похожей на мицелий. Они мягко обвили ноги и руки Сьюзен и Марка, сливаясь с их телом. На их коже проступали фиолетовые прожилки.
— Это уже не они, — тихо сказал Тернер, поднимая карабин. — Это ловушка. Маяк.
Чейз вдруг схватился за голову. — Ох... я слышу... это не мысли... это... голод. Голод и любопытство. Оно хочет узнать нас. Попробовать на вкус.
Из тени за спинами застывших людей вышло нечто. Оно было похоже на гигантского, раздутого светлячка, но вместо света его тело излучало фиолетовое сияние. Из его брюшка свисали десятки тонких, шевелящихся нитей-щупалец. Это был Мимикр-Коллектор. Существо, впитывающее шаблоны.
— Уходим! — скомандовала Зои. — Осторожно, назад!
Но было поздно. Стены вокруг них зашевелились. Из них начали прорастать фигуры. Смутные, неоформленные. Они пытались принять знакомые очертания: дерево, зверя, человека. Одна тень вытянулась, приняв облик маленькой девочки. — Мама? — прошепелявил жалкий, синтезированный голосок.
Сердце Лиама упало. Это была не просто мимикрия. Это было использование самых глубоких, самых болезненных якорей человеческой психики.
— Не смотри! Не слушай! — закричал Тернер и открыл огонь по Коллектору.
Выстрелы грохотали в замкнутом пространстве. Пули пробивали светящееся тело, но не наносили видимого урона. Из ран сочился не кровь, а ярко-фиолетовая плазма. Коллектор издал звук — высокий, визжащий, от которого заложило уши. В ответ вся пещера пришла в движение. Щупальца со стен потянулись к ним.
Они побежали, отстреливаясь, спотыкаясь о мягкий, живой пол. Фиолетовые тени-мимикры тянули к ним руки, шептали голосами друзей, родных. Чейз, бежавший сзади, вдруг замер, услышав голос своего отца, давно умершего: «Сынок, куда же ты? Останься со мной...»
— Чейз! — рявкнул Лиам, хватая его за куртку и таща за собой.
Они вырвались из пещеры, забросав вход гранатой, взятой у Тернера. Взрыв заглушил шепот и на несколько секунд погасил фиолетовое свечение. Они бежали по туннелю, не оглядываясь, пока не достигли безопасной зоны.
В лагере, отдышавшись, они доложили Совету. Отец Габриэль молча слушал, его лицо было каменным. Когда Тернер сказал, что пристрелил уже наполовину трансформировавшихся Сьюзен и Марка («Мы положили их. Это был акт милосердия»), в лагере повисла гробовая тишина.
— Вы убили их, — тихо сказала миссис Элси. — Вы убили наших.
— Я спас их от участи хуже смерти! — закричал Тернер. — Вы видели рисунок Лео! Они стали бы оружием против нас! Рабами этой... этой штуки!
— Возможно, — внезапно вмешался голос Майи. Все обернулись. Она стояла с Лео. — Возможно, они стали не рабами, а... проводниками. Новой формой жизни. Болезненной для нас, но естественной для этого места. Мы судим с позиции старого мира. Здесь его законы не работают.
— И что ты предлагаешь? — с вызовом спросил Тернер. — Обниматься с этими тварями? Позволить им переделать и нас?
— Я предлагаю понять, — сказала Майя. — А чтобы понять, нужно идти глубже. К источнику. Не с оружием. И не с молитвой. С вопросом.
Ее слова разделили лагерь окончательно. Теперь было три четкие фракции: Адаптанты (Габриэль), Очистители (Тернер) и Искатели (Майя, Лиам, Чейз, а к ним неожиданно присоединились доктор Ренфро и Лео). Зои и Алек оказались на распутье.
Совет постановил: готовится экспедиция к Сердцу Разлома. Каждая фракция будет идти со своими целями, но формально — вместе, для взаимной поддержки. Адаптанты хотели «вознести молитву», «вступить в диалог». Очистители — найти ядерные заряды. Искатели — найти самого Фалконера или хотя бы его данные.
Подготовка заняла несколько дней. Шитье специальной одежды из плотного брезента (фиолетовый свет плохо проходил сквозь него), изготовление масок с фильтрами из угля и кристаллической пыли, сбор провизии, оружия, инструментов. Лео и Майя, держась за руки, просиживали часами у Стены Шепота, составляя карту предполагаемого пути через «Слой Кристаллических Снов» и «Море Стабильной Энтропии» к самому Сердцу.
В последнюю ночь перед выходом Лиам нашел Майю на уступе с видом на лагерь. Она рисовала. На этот раз это был портрет. Фалконера. Но не таким, каким его, возможно, помнили другие. На рисунке был человек, чье тело постепенно превращалось в прозрачный кристалл, сквозь который билось бирюзовое сердце. Его глаза были полны не безумия, а невыразимой, древней печали.
— Ты готова? — спросил Лиам.
— Нет, — честно ответила Майя. — Но я чувствую зов. Он сильный. Как магнит. Он не злой, Лиам. Он... одинокий. Оно спало так долго. А мы постучались. И теперь оно не может заснуть снова. Оно смотрит на нас. И не понимает.
— А мы поймем?
Майя посмотрела на него, и в ее глазах Лиам увидел отражение того самого бирюзового свечения, что было в глубине.
— Надеюсь, — сказала она. — Потому что если нет... то отец Габриэль станет пророком нового культа, Тернер взорвет нас всех к чертям, а мы... мы просто станем частью пейзажа. Еще одним эхом в камне.
На следующее «утро» (в лагере время отсчитывали по песочным часам и ритму пульсаций Стены) экспедиция из пятнадцати человек выдвинулась в самое чрево Разлома. Они шли навстречу Сердцу, не зная, найдут ли там ответ, спасение или конец. Но одно они знали точно: назад дороги не было.

ГУДЗОНСКИЙ РАЗЛОМ. КНИГА ТРЕТЬЯ: СЛОЙ КРИСТАЛЛИЧЕСКИХ СНОВ

Глава 1: Кристаллы, растущие из мыслей

Путь от Лагеря «Рассвет» вглубь был не географией, а сдвигом в само́й логике бытия. Воздух стал гуще, тяжелее мысли. Давление не физическое, а ментальное — ощущение, что на твоё сознание кто-то смотрит. Изучает. Тернер назвал это «радиационным предчувствием» и проверял дозиметром, который зашкаливал, показывая не излучение, а какую-то иную форму энергетического насыщения.
Первым серьёзным рубежом стал Слой Кристаллических Снов.
Это была не пещера. Это был лес. Но вместо деревьев здесь росли кристаллы. Гигантские, в человеческий рост и выше, призмы, пирамиды, дендриты неземной красоты. Они были полупрозрачны и внутри них пульсировал свет — не бирюзовый, а всех цветов спектра, с преобладанием глубокого индиго и кроваво-красного. Они стояли не хаотично, а упорядоченными рядами и спиралями, образуя лабиринты и аркады. От них исходило тихое пение — высокий, почти на грани слышимости, хор чистых тонов, меняющихся, когда мимо проходили люди.
— Кварц? — спросил Лиам, не в силах отвести глаз. Его геологическая душа трепетала от восторга и ужаса.
Доктор Ренфро осторожно приблизилась к одному из кристаллов размером с неё саму. Присмотрелась. — Нет. Структура иная. Смотрите — грани не идеальны. Они… словно текут. И внутри… кажется, что-то движется.
Майя подошла и без страха приложила ладонь к гладкой поверхности. Она закрыла глаза. — Они растут не из камня. Они растут из… событий. Из сильных эмоциональных всплесков, которые произошли здесь, на поверхности, и провалились вниз, как семена. Этот красный… это гнев. Очень старый, слепой гнев. А тот, синий… тоска. Бесконечная.
Чейз, шагнувший к другому кристаллу, вдруг отпрянул, как от удара током. — Чёрт! Он… он показал мне… — Он вытер лицо, бледнея. — Ссору. Драку. Кто-то кого-то ударил ножом, прямо здесь, на берегу, сто лет назад. Я чувствовал ярость того, кто бил, и холодный ужас того, кто падал.
Кристаллы были архивами. Не визуальными, как в Слое Отражений, а эмоциональными. Они впитывали психическую энергию событий и материализовали её в виде этих фантастических образований.
— Значит, каждый наш сильный страх, гнев, боль здесь… может вырасти в такой кристалл? — спросила Зои, озираясь с новой опаской.
— Возможно, — сказала Майя. — Или кристалл может посеять эти чувства в нас. Это двусторонний поток.
Отец Габриэль благоговейно крестился. — Это ангельские хрусталики. Очистка души через материализацию страстей. Нужно пройти через этот лес с чистым сердцем.
Тернер фыркнул. — Нужно пройти быстро и не трогать эту дьявольскую бахрому. Двигаемся. Колонной. Не отставать.
Они вошли в лабиринт. Пение кристаллов настраивалось на их внутреннее состояние. Когда мимо проходил напуганный человек, кристаллы вокруг начинали гудеть низко и тревожно. Когда кто-то злился (чаще всего Тернер), тон становился резким, пронзительным. Лео, идущий в центре с Майей, заставлял кристаллы светиться мягким, любопытным светом — его чистое, не замутнённое взрослыми штампами восприятие было для них новинкой.
А потом лес среагировал на их коллективное бессознательное.
Они вышли на поляну, где кристаллы были особенно крупными и почти чёрными, с кровавыми прожилками внутри. В центре поляны стоял один, самый большой, испещрённый трещинами, как засохшая грязь.
— Место массовой смерти, — тихо сказала Майя. — Трагедия. Кораблекрушение, пожар… не знаю.
И в этот момент Алек, всё ещё хромающий, неловко задел плечом небольшой кристалл. Тот затрещал, и из трещины брызнула струйка чёрного, как смола, дыма. Дым не рассеялся. Он сгустился в воздухе, приняв очертания.
Человеческие фигуры. Десятки. Они метались, бесшумно кричали, хватались за лица. Призраки в агонии. Это был не «эхо» в привычном смысле. Это был призрак самой эмоции — паники, ужаса, боли.
Волна немого крика ударила по группе. Не звуком, а чистой, неразбавленной паникой. Это было похоже на психическую атаку. Миссис Элси вскрикнула и упала на колени, закрывая уши. Один из фермеров Джонсонов зарыдал. Тернер выругался и начал стрелять в призрачные фигуры — пули пролетали насквозь, не причиняя вреда, лишь усиливая хаос.
Но хуже всего было то, что кристаллы вокруг откликнулись. Их пение превратилось в оглушительный, диссонирующий гул. Их свет замигал, как стробоскоп. А из трещин в крупном центральном кристалле повалил чёрный дым, формируя новые и новые кошмарные видения.
— Надо убираться отсюда! — закричала Зои, пытаясь поднять миссис Элси.
— Они питаются нашей паникой! — крикнула Майя, её голос едва был слышен в вихре ужаса. — Успокоиться! Все, успокоиться! Лео, помоги!
Лео, сжавшись в комочек, смотрел на центральный кристалл. По его щекам текли слёзы, но он не отводил взгляда. Он протянул руку. Не к кристаллу, а как бы к самому видению. И начал… напевать. Бессловесную, простую мелодию, похожую на колыбельную. Тихий, чистый звук, пробивающийся сквозь гул.
И случилось невероятное. Призрачные фигуры, ближайшие к нему, замедлили свой бег. Одна даже повернула к нему своё безликое «лицо». Майя, увидев это, присоединилась. Она не пела. Она начала дышать глубоко и ровно, и её спокойствие, её принятие, словно излучалось от неё волной.
Лиам, видя это, заставил себя дышать, подавив ком паники в горле. Он вспомнил метод из медитаций — считать вдохи. Раз. Два. Три.
Эффект был каскадным. Те, кто мог, стали успокаиваться, глядя на них. Диссонансный гул кристаллов начал меняться, смягчаться. Чёрный дым перестал валить так густо, видения поблёкли, стали прозрачными и, наконец, растворились.
На поляне воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием людей. Кристаллы снова светились ровным, теперь почти нейтральным светом.
— Что… что это было? — выдохнул Чейз, дрожа всем телом.
— Эмоциональный резонанс, — сказала доктор Ренфро, поправляя очки дрожащей рукой. — Эти образования… они как литий в батарейке. Накопили заряд негативной энергии. Алек своим прикосновением, нагруженным нашим общим страхом, спровоцировал разрядку. Они показали нам то, что хранили.
— А мы… мы перезаписали его? — спросил Лиам, глядя на Майю и Лео.
— Скорее, дополнили, — ответила Майя. — Добавили спокойствия. Противоядие. Теперь этот кристалл хранит и наш ответ. Колыбельную Лео.
Отец Габриэль смотрел на подростка с благоговением. — Чудо. Божий дар. Дитя говорит с ангелами камня.
Тернер мрачно перезаряжал магазин. — Дитя едва не угробило нас всех. Больше никаких прикосновений. Идём. Быстро.
Этот инцидент изменил динамику группы. Авторитет Майи и Лео, особенно среди простых обитателей лагеря, вырос. На них смотрели не как на странных юродивых, а как на потенциальных спасителей. Тернер и его люди, наоборот, замкнулись, их недоверие ко всему «разломному» достигло предела.
После нескольких часов блужданий по кристаллическому лесу они нашли то, что искали: границу. Стена из того же чёрного, гладкого материала, что и кубы на поверхности. Но в ней была арка. И перед аркой лежали предметы, от которых кровь стыла в жилах.
Ржавые баллоны с кислородом. Порванные шланги. Обломки какого-то бурового долота. И несколько пустых пачек от сигарет одной и той же марки, которую курил Тернер. Рядом — выбитое на полу стрелой и цифра: «Глубина: 5.2 мили. Сектор С-7. Глубокий Зов».
— Мы здесь, — хрипло произнёс Тернер. Его лицо стало восковым. — Это передовой лагерь бурильщиков. Значит, база… должна быть близко.
За аркой туннель резко менялся. Стены стали ровными, явно обработанными техникой. Провели кабели, ныне мёртвые и покрытые странными минеральными наростами. Лампы дневного света, разбитые, висящие на потолке. На полу — следы ботинок, застывшие в вечной грязи.
И запах. Не серы и не озона. Запах затхлости, старого металла и… чего-то сладковато-гнилостного.
Они шли по этому техногенному коридору, чувствуя, как прошлое наваливается на них тяжестью. Вот дверь со стирающейся надписью «ЛАБОРАТОРИЯ 3». Вот разбросанные бумаги, чертежи, на которых среди формул и схем кто́-то в панике нарисовал углём кричащие лица и спирали.
Чейз поднял один лист. — Смотрите. Дневник. «День 147. Образец «Ядро-Альфа» показывает признаки… не химической, а концептуальной активности. Оно не реагирует на реагенты. Оно реагирует на идеи. Наши страхи. Доктор Фалконер сегодня провёл сеанс. Он… изменился после этого. Говорит, что слышит песню. Песню камня».
Лиам взял у него листок. На обороте была сложная диаграмма, изображающая нечто вроде дерева, чьи корни уходили в ядро планеты, а ветви расходились в «потенциальные реальности». В центре — тот самый чёрный треугольник.
— Они не просто бурили, — прошептал Лиам. — Они нашли что-то, что существует на стыке физики и… психологии. Метафизики.
Туннель закончился тяжёлой бронированной дверью, похожей на дверь в банковское хранилище. Она была приоткрыта. Из щели сочился тот самый бирюзовый свет, теперь такой яркий, что больно было смотреть.
Тернер жестом приказал всем остановиться. Он и Зои, переглянувшись, осторожно подошли к двери, приготовив оружие. Тернер пнул дверь ботинком. Та с скрежетом подалась, открыв проём.
За дверью был не коридор и не пещера.
Это был собор.
Огромное подземное пространство, выдолбленное техникой и расширенное чем-то иным. Высоченные потолки терялись в темноте. В центре зала стояла гигантская буровая установка, уходящая шпилем вверх, в потолок, и вниз, в пол, где зияла дыра, окаймлённая блестящим металлом. Из этой дыры и бил столб пульсирующего бирюзового света, освещая всё вокруг.
Вокруг дыры, как алтарь, стояло сложное электронное оборудование: мониторы (тёмные), панели управления, стойки с мигающими, потухшими лампочками. Это был командный центр «Глубокого Зова».
А на полу, на стульях, за консолями… сидели люди.
Вернее, то, что от них осталось.
Они не были скелетами. Они были… окаменевшими. Не в смысле превращения в камень, а в смысле полной, идеальной сохранности, как египетские мумии. На них была рабочая одежда, защитные комбинезоны. Их позы были естественными: один наклонился над клавиатурой, другой сидел, откинувшись на спинку стула, третий стоял у стены, скрестив руки. Их кожа имела цвет слоновой кости и восковую текстуру. Глаза были закрыты. Они выглядели так, будто заснули мгновенно и навсегда.
— «Тишина», — прошептала Майя. — Первая волна. Она настигла их здесь, в эпицентре. И законсервировала.
— Господи помилуй, — пробормотал отец Габриэль, крестясь.
Тернер, преодолевая шок, шагнул вперёд. Он подошёл к одной из фигур, сидевшей в кресле у главной консоли. На груди у неё болтался бейдж. Тернер осторожно, словно боясь разбудить, поднял его. Прочёл вслух: — «Д-р Артур Фалконер. Руководитель проекта. Уровень доступа: ОМЕГА».
Это был он. Человек, которого они искали. Сидел, слегка склонив голову, будто размышляя над сложной задачей. Его лицо, сохранившее черты интеллекта и усталости, казалось спокойным.
— Мёртв, — развёл руками Чейз. — Всё. Конец истории. Причина и следствие сидят в одном зале.
— Не может быть, — возразила Майя. Она медленно подошла к Фалконеру. — Он… не здесь. Его сознание. Оно ушло. Вглубь. К Сердцу. Это всего лишь… оболочка. Якорь, оставленный в нашем мире.
Как будто в ответ на её слова, столб света из шахты усилил пульсацию. Ритм участился. Бирюзовое сияние залило зал, отбрасывая резкие тени от окаменевших тел. И на главном, самом большом тёмном мониторе за спиной Фалконера замигали пиксели.
Сначала хаотично. Потом сложились в строки зелёного текста на чёрном фоне, как на старом компьютере.
«ПРИВЕТСТВУЮ. Я ЗНАЛ, ЧТО ВЫ ПРИДЁТЕ. ОДНИ РАНЬШЕ, ДРУГИЕ ПОЗЖЕ. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРЕДДВЕРИЕ».
Текст завис. Потом сменился:
«ПРОЕКТ «ГЛУБОКИЙ ЗОВ» БЫЛ ОШИБКОЙ. МЫ ДУМАЛИ, ЧТО ЗОНДИРУЕМ НОВЫЙ ИСТОЧНИК ЭНЕРГИИ. МЫ ОШИБАЛИСЬ. МЫ СТУЧАЛИСЬ В ДВЕРЬ СПЯЩЕГО. И ОН ПРОСНУЛСЯ».
Тернер подскочил к консоли, начал жать кнопки, крутить регуляторы. — Это запись? Автоответчик? Фалконер, ты здесь?!
Текст снова сменился, теперь быстрее, будто отвечая:
«СЕРЖАНТ ТЕРНЕР. ВАША ПРЕДАННОСТЬ ДОСТОЙНА УВАЖЕНИЯ. НО ВАШ ПЛАН С ДЕТОНАЦИЕЙ НЕВЕРЕН. ЭТО НЕ ИНОПЛАНЕТНОЕ ВТОРЖЕНИЕ. ЭТО НЕ ДЕМОН. ЭТО — ХОЗЯИН ДОМА».
По спине Лиама пробежали мурашки. Оно знало их. Оно читало их мысли? Или Фалконер, слившийся с ним, видел через их глаза?
«ЛИАМ СОРЕЛЬСОН. ВЫ ИЩЕТЕ ОБЪЯСНЕНИЕ В ТЕРМИНАХ ГЕОЛОГИИ. ВАМ ЕГО НЕ ХВАТИТ. ЭТО ГЕОПСИХОЛОГИЯ. ПЛАНЕТА НЕ МЕРТВАЯ СКАЛА. ОНА СПИТ. И ЕЁ СНЫ ФОРМИРУЮТ РЕАЛЬНОСТЬ. МЫ ВОРВАЛИСЬ В ЕЁ СОН».
«МАЙЯ ВЕЙС. ВЫ УЖЕ СЛЫШИТЕ ОТГОЛОСКИ. ВЫ БЛИЖЕ ВСЕХ К ПОНИМАНИЮ. НЕ БОЙТЕСЬ ТИШИНЫ МЕЖДУ НОТАМИ. ЭТО ГДЕ ОБИТАЕТ ИСТИНА».
Слова возникали для каждого, обращаясь к самым сокровенным мыслям и страхам. Отец Габриэль прочитал своё: «ВЕРЫ НЕ ДОСТАТОЧНО, ОТЕЦ. НУЖНО ПРИНЯТИЕ. ПРИНЯТИЕ ТОГО, ЧТО БОГ МОЖЕТ ИМЕТЬ ЛИЦО, КОТОРОЕ МЫ НЕ УЗНАЕМ».
Чейзу: «ВАШ СТРАХ — МАСКА ДЛЯ ЛЮБОПЫТСТВА. ЭТО ВАША СИЛА. НО ЛЮБОПЫТСТВО ПРИВЕЛО ВАС СЮДА. КУДА ОНО ПРИВЕДЁТ ДАЛЬШЕ?»
И наконец, общее послание:
«Я, АРТУР ФАЛКОНЕР, БОЛЬШЕ НЕ ЧЕЛОВЕК В ПОЛНОМ СМЫСЛЕ. Я — МОСТ. ПЕРЕХОДНОЕ СОСТОЯНИЕ. МЫ ПРОБИЛИ БАРЬЕР МЕЖДУ СНОМ И ЯВЬЮ. ТЕПЕРЬ СОН ПРОСЫПАЕТСЯ И СМОТРИТ НА ЯВЬ. И ОН НЕ ПОНИМАЕТ ЕЁ. ОН ПЫТАЕТСЯ ЕЁ ПЕРЕВЕСТИ НА СВОЙ ЯЗЫК. ТО, ЧТО ВЫ ВИДИТЕ — РАЗЛОМ, АНОМАЛИИ, «ЭХО», ГИБРИДЫ — ЭТО ПЕРЕВОД. КОРЯВЫЙ, ИСКАЖЁННЫЙ, КАК ПЕРВАЯ ПОПЫТКА РЕБЁНКА НАРИСОВАТЬ МИР.
ВЫ СТОИТЕ ПЕРЕД ВЫБОРОМ.
ПОДНЯТЬСЯ НА ПОВЕРХНОСТЬ И ЖДАТЬ, ПОКА ПЕРЕВОД СТАНЕТ ПОЛНЫМ И ВАШ МИР ИСЧЕЗНЕТ, СТАВ ЧАСТЬЮ СНА.
ИЛИ СПУСТИТЬСЯ КО МНЕ. К СЕРДЦУ. ПОПЫТАТЬСЯ ОБЪЯСНИТЬ ЕМУ, ЧТО ТАКОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. СТАТЬ СОАВТОРАМИ НОВОГО ПЕРЕВОДА. ЭТО ОПАСНО. ВЫ МОЖЕТЕ ПОТЕРЯТЬ СЕБЯ. НО ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС СОХРАНИТЬ ХОТЯ БЫ ОСКОЛКИ ТОГО, ЧТО ВЫ ЗНАЛИ И ЛЮБИЛИ.
ВЫБОР ЗА ВАМИ.
ШЛЮЗ В СЕРДЦЕВИНУ ОТКРОЕТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПО ВАШЕМУ ВРЕМЕНИ. ЕСЛИ РЕШИТЕ ИДТИ — БУДЬТЕ ГОТОВЫ ОСТАВИТЬ СВОЁ ПРОШЛОЕ ЗА ЭТОЙ ДВЕРЬЮ. ОНО БУДЕТ ВАМ ТОЛЬКО МЕШАТЬ.
ТОТ, КТО ХОЧЕТ ГОВОРИТЬ, ДОЛЖЕН СНАЧАЛА НАУЧИТЬСЯ СЛУШАТЬ.
И ПЕТЬ В УНИСОН».
Текст погас. Бирюзовый столб света вернулся к своей ровной, мощной пульсации. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь её низким гудением.
Все смотрели на окаменевшую фигуру Фалконера, а затем друг на друга. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые.
Выбор.
Тернер первый нарушил молчание. — Это ловушка. Он пытается заманить нас в ловушку. Он один из них теперь. Мы идём к зарядам. У нас есть схема, я знаю, где они.
— И что? Взорвёшь их здесь, в пяти милях от поверхности? Мы все умрём, — сказала Зои, и в её голосе не было страха, только холодный расчёт. — Или ты думаешь, маленький ядерный взрыв что-то изменит в этом? — Она махнула рукой на колоссальный столб света.
— Это может стабилизировать разлом! Запечатать его!
— Или разорвать окончательно, вывернув наизнанку пол-континента, — сказал Лиам. — Фалконер… или то, во что он превратился… говорит о переводе. О диалоге. Это научный подход. Попытаться понять.
— Диалог с чем? С планетой? Ты слышишь себя? — Тернер засмеялся, но смех был нервным, истеричным.
— Он слышит нас, — тихо сказала Майя, глядя на монитор. — Он знал наши имена. Знает наши мысли. Какой смысл лгать, имея такую силу? Он мог бы просто… переделать нас. Как тех, в Фиолетовом Рое. Но он предлагает выбор.
Отец Габриэль подошёл к краю шахты, заглянул в пульсирующую бездну. — Он говорит о Боге, чьё лицо мы не узнаём. О новом Эдеме. Возможно, это и есть путь. Смирение. Принятие воли высшего существа.
— Это не Бог, отец! Это геологическая аномалия с сознанием! — крикнул Тернер.
— А в чём разница? — спросил Габриэль, оборачиваясь. Его глаза горели фанатичным светом. — Для древнего человека молния была богом. Мы просто нашли более фундаментальную силу. И она предлагает договориться.
Лагерь «Рассвет» раскололся прямо там, в подземном соборе, среди окаменевших тел своих предшественников.
Адаптанты (Габриэль, миссис Элси, Джонсоны) были готовы спуститься, чтобы «услышать волю новой природы». Очистители (Тернер, его солдаты, Гарри) решили искать арсенал и взрывчатку. Искатели (Лиам, Майя, Чейз, доктор Ренфро, Лео) склонялись к спуску, но не с молитвой, а с жаждой понимания. Зои и Алек колебались.
— Двенадцать часов, — сказала Зои, глядя на часы. — У нас есть время подготовиться. И… подумать.
Они разбрелись по залу, изучая оборудование, читая оставленные записи. Лиам нашёл лабораторный журнал Фалконера. Последняя запись была датирована днём Катаклизма: «Резонанс достиг критического порога. Ядро-Альфа проявляет признаки направленного сознания. Оно не просто реагирует. Оно задаёт вопросы. Последний вопрос: «ПОЧЕМУ ТЫ БОЛИШЬ?». Отсылаю команду на поверхность. Остаюсь для последнего сеанса. Если что-то пойдёт не так… простите меня. Всех».
Чейз нашёл небольшой медиаплеер. Батарейка была мертва, но Алек, сосредоточившись, сумел на несколько секунд «оживить» его, прикоснувшись. На крошечном экране мелькнуло видео: лицо Фалконера, измождённое, но одухотворённое. Он говорил в камеру: «…оно не злое. Оно одинокое. Оно спало так долго, что забыло, что есть что-то кроме сна. А мы своим стуком напомнили. И теперь оно смотрит на нас, как слепой, который внезапно прозрел и видит лишь размытые, пугающие силуэты. Наша задача — стать его глазами. Стать его голосом. Или… стать его кошмаром, который заставит его снова захлопнуть глаза. Навсегда».
Видео прервалось. Алек, бледный, отдернул руку. — Ему было страшно. Но он пошёл.
Прошло двенадцать часов. Время прошло в напряжённых спорах, проверке снаряжения, молчаливых размышлениях. Когда пульсация столба сменилась на ровное, приглашающее свечение, а в стене рядом с шахтой бесшумно разошлась щель, образуя идеально круглый проход в темноту, все замерли.
Тернер посмотрел на свою группу, затем на проход. — Удачи вам. Надеюсь, ваш «диалог» будет удачным. Мы идём своим путём.
Он повернулся и со своими людьми скрылся в одном из техногенных коридоров, ведущих вглубь комплекса, к складам.
Отец Габриэль перекрестился и, не оглядываясь, первым шагнул в круглый проход. За ним пошли его последователи.
Лиам посмотрел на Майю, Чейза, на доктора Ренфро, держащую за руку Лео. На Зои и Алека, которые стояли в нерешительности.
— Я иду, — сказал Лиам. — Я должен знать.
— Я тоже, — сказала Майя. — Он прав. Я слышу зов. И хочу понять песню.
Чейз вздохнул. — Ну, раз уж мы зашли так далеко… Бросить сейчас было бы дурным тоном.
Доктор Ренфро кивнула. Лео просто смотрел на проход, его глаза отражали бирюзовый свет.
Зои и Алек переглянулись. — Мы… пойдём с Тернером, — наконец сказала Зои, и её голос был жёстким. — Кто-то должен быть наготове, если ваш «диалог» провалится. И… кто-то должен выжить, чтобы рассказать. Если вы не вернётесь.
Это был разумный, холодный выбор солдата. Лиам не стал спорить. Он кивнул. — Берегите себя.
— И вы, — коротко бросил Алек.
И они разошлись. Одни — в тёмные техногенные недра, на поиски оружия апокалипсиса. Другие — в круглый, тёмный проход, ведущий к Сердцу спящей планеты.
Лиам сделал последний шаг через порог. Темнота сомкнулась за ним, поглощая свет зала, и его охватило ощущение падения не вниз, а внутрь. Внутрь чего-то огромного, древнего и бесконечно чужого, что только-только начало замечать крошечных, шумных букашек на своей коже и теперь пыталось разобраться, что же они такое.

Глава 2: Сердцевина

Проход за круглой дверью был не туннелем. Это была труба рождения, выстланная пульсирующей, тёплой материей, напоминающей одновременно перламутр и хрящ. Она ритмично сжималась и разжималась, подталкивая их вперёд, внутрь. Воздух здесь был густым, питательным, им можно было дышать, но каждый вдох приносил с собой поток чужих ощущений: давление горных пород, тихое трение тектонических плит, беззвучный рёв магмы в мантии.
Они не шли — их несло. Словно кровяные тельца, попавшие в артерию гиганта. Свет исходил от самих стен — глубокий, тёплый золотой, смешанный с прожилками того самого бирюзового.
— Не сопротивляйтесь, — сказала Майя, и её голос звучал странно, обертонами, будто говорило само пространство. — Чем сильнее борьба, тем больнее. Откройтесь потоку.
Чейз стиснул зубы, его лицо исказила гримаса. — Он лезет в голову. Картинки… воспоминания, которых у меня нет…
— Это не ваши воспоминания, — ответила доктор Ренфро, её научный ум цеплялся за анализ даже здесь. — Это память места. Геологическая память. Мы проходим сквозь пласты времени, и они оставляют отпечаток.
Лиам закрыл глаза, позволив потоку нести себя. И образы хлынули, как вода через прорванную плотину.
Он видел ледник, ползущий с севера, сдирающий скалы, как кожуру. Он чувствовал холод, длящийся тысячелетиями.
Потом море, тёплое, мелкое, где плавали причудливые трилобиты. Давление воды, вкус соли.
Ещё глубже — извержение, рождение самого континента, огненная агония, за которой следует медленное остывание, первый дождь, падающий на свежую, дымящуюся породу.
Это было не видение. Это было воспоминание камня. И оно было подавляюще огромным.
Поток вытолкнул их в Сердцевину.
Не было ни зала, ни пещеры. Это было открытое пространство, но без границ. Они парили в центре… всего. Вокруг простиралась бесконечная трёхмерная панорама земных недр, увиденная одновременно в разрезе и в объёме. Слои пород, жилы руды, подземные реки, карстовые пустоты — всё было прозрачным, видимым, и всё светилось изнутри своим собственным цветом. Это был анатомический атлас планеты, развёрнутый вокруг них. И в самом центре этого калейдоскопа, прямо перед ними, висело Сердце.
Оно не было похоже на мышечный орган. Это была сложная, многослойная сфера, сплетённая из вращающихся колец света, кристаллических решёток и тёмной, плотной материи в самом ядре. Кольца двигались с разной скоростью, создавая гипнотическую, сложную гармонию. Это был не просто источник пульсации. Это был генератор реальности. Каждый оборот колец рождал тончайшую вибрацию, которая расходилась сквозь все видимые слои, заставляя их мягко светиться в ответ.
Здесь не было ни верха, ни низа. Гравитация была сконцентрирована вокруг сферы, мягко притягивая их к ней, но не позволяя упасть. Они зависли, как мотыльки вокруг лампы космического масштаба.
И тут они увидели других.
Фигуры, похожие на человеческие, но сделанные из того же материала, что и окружающее пространство — из полупрозрачного камня, света, застывшего времени. Их было несколько десятков. Они неподвижно висели в разных точках пространства, обращённые лицом к Сердцу, будто в вечной медитации. Одни были древними, покрытыми «патиной» наслоившихся минералов, их черты едва угадывались. Другие — более свежими, в них ещё можно было узнать черты лица, детали одежды.
— «Якоря», — прошептал Лиам. — Фалконер говорил… те, кто остался, чтобы служить мостами.
— Не только Фалконер, — сказала Майя, с благоговением и ужасом глядя на них. — Они были всегда. Шаманы, мистики, провидцы… те, кто случайно или намеренно погружался слишком глубоко в контакт с Землёй. И оставался. Их сознания… они стали интерфейсами.
Одна из ближайших фигур, женщина в одеждах, напоминающих индейские, медленно повернула к ним голову. Её глаза были сплошными кристаллами кварца. Она не говорила ртом. Голос возник прямо в их умах, тихий, как шелест песка:
«Новые голоса. Шумные. Полные страха и вопросов. Давно не приходили такие.»
— Кто вы? — выдохнул Чейз.
«Те, кто слушает. Те, кто помнит. Я — Отзвук Уходящего Тумана. Я слушала песню реки за десять тысяч восходов до ваших городов. Я осталась, чтобы песня не забылась.»
Другая фигура, мужчина в обрывках военной формы времён Гражданской войны, «заговорил»:
«Я — Эхо Грохота Пушек. Я упал в расщелину после битвы. Оно подхватило мою боль, мой страх. И спросило: «Почему ты горишь?». Я не смог ответить. И остался искать ответ.»
Это была библиотека. Не книг, а людей-архивов, хранящих специфические аспекты человеческого опыта, встроенные в память планеты.
И тогда из самой сферы Сердца выделилась фигура. Она была ближе к человеческой, чем другие, но лишь отчасти. Это был Артур Фалконер. Или то, во что он превратился.
Его тело было подобно призрачному силиконовому слепку, сквозь которое просвечивали вращающиеся кольца Сердца. Внутри него пульсировали сети света, повторяющие очертания нервной системы и кровеносных сосудов. Черты лица угадывались, но были размыты, как лицо, отражённое в беспокойной воде. Он парил перед ними, и его присутствие было одновременно успокаивающим и невыносимо чуждым.
«Артур Фалконер» не говорил ртом. Пространство за его спиной искривилось, рождая образы, идеи, чувства, которые напрямую транслировались в их сознание.
Они увидели: буровую установку «Глубокого Зова», пробивающую последний барьер. Столб чужеродной энергии, бьющий вверх, и самого Фалконера, стоящего перед ним, с датчиками на висках. Мгновение экстатического, всесокрушающего озарения — и затем боль. Не его боль. Боль планеты. Острую, оглушительную, как сигнал тревоги, разбудивший спящего от кошмарного сна. Они почувствовали её всей кожей, всеми нервами — шок от вторжения, от жужжащего, режущего сознания, которое ворвалось в тихий, упорядоченный сон геологических эпох.
«Я был первым, кого оно коснулось напрямую, — прозвучало в них. — Моё сознание стало проводником для этого сигнала боли. И для первого вопроса. Первого за миллиарды лет вопроса от самой планеты к тому, что живёт на её коже. Вопрос был: «ЗАЧЕМ?»
Фалконер-сущность повернулся, и его «рука» указала на висящие вокруг фигуры.
«Они слышали отголоски. Шепот. Я услышал КРИК. И я не смог его вынести. Чтобы защитить свой разум, я… растворился. Стал буфером. Переводчиком. Сейчас то, что вы видите, — это лишь алгоритм, шаблон личности Артура Фалконера, наложенный на поток планетарного сознания. Самого Артура больше нет. Есть Функция. Мост.»
— Что оно хочет? — спросил Лиам, и его мысль, казалось, прозвучала в тишине их разумов.
Образы сменились. Они увидели Землю снаружи, но не такую, как сейчас. Они увидели её как живой, дышащий организм. Леса были её лёгкими, реки — кровеносной системой, тектонические плиты — движением мышц. А человечество… человечество предстало яркой, лихорадочной, гноящейся сыпью на коже. Очаги мерцающих огней городов, проникающие в плоть шахты, отравленные реки, разрывы от взрывов. И каждый такой «воспалённый» участок посылал вглубь, к Сердцу, сигнал боли. Тихой, хронической, но постоянной.
«Оно не хочет уничтожать, — „говорил“ Фалконер-Мост. — Оно хочет ЗАЖИВИТЬ. Оно — иммунная система. Вы — инфекция, вышедшая из-под контроля. Ваша технологическая цивилизация — это аутоиммунное заболевание. „Тишина“ была не атакой. Это был наркоз. Полное отключение болевых рецепторов, чтобы начать процедуру… перестройки.»
— Перестройки? — мысленно вскрикнула доктор Ренфро. — Вы хотите переделать нас? Как тех гибридов?
«Нет. Оно предлагает СИМБИОЗ. Но для симбиоза инфекционный агент должен измениться. Перестать быть паразитом. Стать частью тела. Оно предлагает вам… эволюционный скачок. Под руководством планетарного разума. Оно может переписать вашу биологию, ваше сознание, чтобы вы существовали в гармонии с ним. Без городов, без машин, без всего, что причиняет боль. Вы станете частью экосистемы в её изначальном, идеальном замысле.»
Картина сменилась. Они увидели возможное будущее. Люди, но не люди. Существа с кожей цвета мха, с глазами, видящими в инфракрасном спектре, с сознаниями, напрямую связанными с жизнью леса, с течением рек. Они жили в симбиозе с животными, растениями, даже с камнями. Не было войн, голода, страха. Но не было и искусства в человеческом понимании. Не было музыки, кроме пения ветра. Не было живописи, кроме игры света на воде. Не было литературы, кроме мифов, передаваемых телепатически. Не было стремления к звёздам. Был совершенный, вечный, статичный покой. Биологический рай и культурный ад.
«Это один путь, — продолжил Фалконер-Мост. — Другой… то, что пытаются сделать ваши друге с оружием. Попытка прижечь рану. Уничтожить иммунный ответ. Это убьёт пациента. Взорванное в Сердцевине ядерное устройство разорвёт тонкую ткань реальности, которую оно сейчас удерживает. „Тишина“ сменится „Грохотом“. Процесс трансмутации станет хаотичным, непредсказуемым. Возможно, вся восточная часть континента станет зоной спонтанных физических аномалий. Или будет поглощена полностью. Люди на поверхности не проснутся. Они растворятся, как сахар в кипятке.»
— А третий путь? — спросила Майя. Её мысленный голос был спокоен. — Диалог? Вы говорили о диалоге.
Сущность Фалконера обратилась к ней, и в её «глазах» вспыхнуло нечто, напоминающее человеческую грусть.
«Ты ближе всех к Пониманию, Майя Вейс. Да. Третий путь. Не подчинение и не уничтожение. Договор. Но для договора нужны две стороны, говорящие на одном языке. Его язык — это язык геологии, термодинамики, экологических балансов. Ваш язык — эмоций, абстракций, двусмысленностей. Чтобы договориться, вы должны… научиться. Стать чем-то большим, чем люди, но при этом сохранить свою суть. Как я. Но добровольно. И с чёткой целью: не просто слиться, а стать Послами. Объяснить ему ценность вашего шума, вашего беспокойства, вашего искусства, вашей науки (той, что не причиняет боли). Убедить его, что инфекция может стать симбионтом, не теряя своей яркой, хаотичной индивидуальности. Это рискованно. Вы можете потеряться. Как терялись другие.»
Он показал на древние фигуры-якоря.
«Они вошли в контакт, но не смогли удержать свою идентичность. Их „я“ растворилось в океане планетарного „мы“. Они стали хранителями отдельных воспоминаний, но перестали быть личностями. Чтобы вести переговоры, нужно крепко держаться за то, кто ты есть. А это… невыносимо больно. Как удерживать в руках раскалённый уголь.»
В группе нарастала паника, смешанная с изумлением. Отец Габриэль парил на коленях в пустоте, его губы шептали молитву, глаза сияли.
— Это и есть воля Божья! Стать частью творения! Отбросить греховную индивидуальность! Я готов! Возьми меня!
«Ты готов отречься от себя, священник, — „сказал“ ему Фалконер. — Это не диалог. Это капитуляция. Оно не хочет рабов. Оно не понимает концепции рабства. Оно хочет… тишины после шума. Или гармонии внутри шума. Ты предлагаешь первое.»
Габриэль умолк, сражённый.
— А если мы откажемся? От всего? — спросил Чейз, его мысленный голос дрожал. — Если мы просто… уйдём? Вернёмся наверх и будем ждать?
«Тогда „Тишина“ будет медленно, но верно расползаться. Процесс уже не остановить. Через месяцы, годы, века… вся биосфера будет переписана. Те, кто на поверхности, так и не проснутся. А вы, якоря, будете медленно угасать, чувствуя, как ваш мир стирается, пока не растворитесь сами. Это путь медленной смерти.»
Лиам чувствовал тяжесть выбора, давящую на него, как толща породы над головой. Три варианта, и все ужасны. Стать частью утопического кошмара. Погибнуть в огне или в тишине. Или добровольно нырнуть в безумие планетарного разума, пытаясь сохранить в нём крупицу человечности, рискуя навсегда потерять себя.
— Какой выбор сделали вы, Фалконер? — спросил Лиам.
Сущность замерла. Кольца Сердца за её спиной замедлили вращение.
«Я не выбирал. Меня выбрали. Мой разум был первым, который оно коснулось. У меня не было шанса. Я — неудачный эксперимент, первая ласточка. Я слишком человек, чтобы быть им, и слишком Им, чтобы остаться человеком. Я — предупреждение. Посмотрите на меня. Такая участь ждёт того, кто попытается стать мостом, но не будет достаточно силён. Я не могу вести переговоры. Я могу только передавать. Для настоящего диалога… нужен доброволец. С сильной, яркой, несгибаемой самостью. И с бесконечным состраданием — и к своему виду, и к этому гигантскому, спящему существу, которое мы разбудили.»
Все взгляды, мысленные и физические, невольно обратились к Майе.
Она висела в центре их группы, её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела не на Фалконера, а прямо в пульсирующее ядро Сердца. И в её глазах отражалось не отражение света, а что-то иное — глубокое, бездонное понимание.
— Я слышу его, — сказала она вслух, и её голос прозвучал странно громко в безвоздушной, но звучной пустоте. — Не слова. Чувство. Оно… не злое. Оно в замешательстве. И очень, очень одиноко. Оно проспало всю историю жизни. А когда проснулось, увидело нас. Сумасшедших детей, ломающих его тело. Оно пытается нас убаюкать. Усмирить. Как взрослый пытается усмирить истеричного ребёнка, не понимая, что у того болит.
Она сделала мысленный шаг вперёд, по направлению к Сердцу.
— Нет, Майя! — крикнул Лиам, хватая её за руку. Её кожа была холодной, как мрамор.
Она обернулась, и в её улыбке была печальная нежность. — Я не собираюсь растворяться, Лиам. Я хочу попробовать объяснить. Объяснить ему, что боль — это не всегда плохо. Что наш шум, наши слёзы, наше искусство — это тоже часть жизни. Что можно вылечить пациента, не убивая в нём личность. Но… чтобы объяснить, я должна погрузиться глубже. Стать ближе. Это риск.
— Это самоубийство! — сказал Чейз. — Посмотри на Фалконера! Он призрак!
— Фалконер был учёным. Он подошёл к этому с логикой и страхом, — ответила Майя. — Я — художница. Я подхожу к этому с ощущениями. Я не буду бороться. Я буду… слушать. И рисовать для него наши истории. В красках эмоций, которые он сможет понять.
Доктор Ренфро покачала головой. — Это безумие с научной точки зрения. Но… это единственный вариант, который не является чистым поражением. Нужны данные. Даже если это последнее, что ты передашь.
Лео внезапно отпустил руку доктора и подплыл к Майе. Он взял её за руку. Его мысленный голос, тихий и ясный, прозвучал в головах у всех: «Я помогу. Я помню много хорошего. Солнечный зайчик на стене. Запах хлеба. Смех. Ему нужно показать и это.»
Майя обняла мальчика. — Хорошо. Вдвоём будет не так страшно.
— Тогда и я, — неожиданно сказал Чейз. Все удивлённо посмотрели на него. — Что? Кто-то должен записывать происходящее для потомков. И… если уж я здесь оказался, то должен увидеть финал самой странной истории. Я буду… вашим летописцем. Буду держать вас в нашей реальности своими воспоминаниями о вас.
Лиам смотрел на них — на Майю, Лео, Чейза. Они были готовы нырнуть в безумие, чтобы спасти сумасшествие человечества. В его груди боролись учёный, желавший наблюдать, и друг, желавший защитить.
— Лагерь «Рассвет»… Зои и Алек… Тернер… они не знают, — сказал он. — Кто-то должен вернуться. Рассказать. Предупредить. И… быть связью с поверхностью, если у вас получится.
Майя кивнула. — Да. Ты должен вернуться, Лиам. Ты — наш якорь там, снаружи. Если мы… изменимся там, внутри, ты должен будешь решить, что делать с этим знанием. Договориться с Тернером, с Габриэлем. Ты — наш шанс на то, что этот диалог не останется здесь.
Отец Габриэль поднял голову. — Я остаюсь. Здесь, на пороге. Буду молиться за вас. И ждать знака.
Доктор Ренфро вздохнула. — Я тоже вернусь. Моё место — с данными, с анализами. Я помогу Лиаму.
Решение было принято. Разделение казалось невыносимым, но единственно возможным.
Фалконер-Мост наблюдал за ними, и в его сияющей форме что-то дрогнуло — подобие человеческой улыбке.
«Выбрали. Храбрые. Глупые. По-человечески. Процесс погружения необратим. Те, кто войдёт в поле прямого контакта, изменятся навсегда. Вы не сможете вернуться к прежней жизни. Даже если диалог удастся, вы станете… другими. Готовы?»
Майя, Чейз и Лео посмотрели друг на друга, затем на Лиама. Прощальный взгляд. Никаких пафосных слов. Просто кивок.
— Готовы, — сказала Майя.
Сущность Фалконера подняла руку. Из пульсирующего ядра Сердца протянулись три тонких луча чистейшего бирюзового света. Они коснулись лбов Майи, Чейза и Лео.
Их тела на мгновение застыли, затем начало меняться. Не в чудовищ, а в нечто… просветлённое. Кожа Майи стала полупрозрачной, сквозь неё заиграли всполохи внутреннего света, повторяющие узоры её рисунков. Чейз будто обрёл твёрдость, его контуры стали чёткими, как у вырезанной из тёмного дерева статуи, а в глазах зажглись искры — мириады сохранённых образов. Лео… Лео просто начал светиться изнутри мягким, тёплым светом, как маленькая живая звезда.
Они отпустили друг друга и поплыли навстречу Сердцу, к вращающимся кольцам. По мере приближения их формы теряли чёткость, начинали сливаться с окружающим светом.
— Ждите сигнала! — крикнул им вдогонку Лиам, и его голос сорвался. — Какой бы он ни был!
Майя обернулась в последний раз. Улыбнулась. Её губы шевельнулись, и он прочитал по ним: «Рисуй для меня небо».
И они вошли в свет. Их silhouettes растворились в сиянии колоссальных колец. На мгновение вся Сердцевина вспыхнула ослепительно, и Лиаму показалось, что он слышит музыку — странную, величественную симфонию камня, воды, жизни и чего-то нового, едва рождающегося.
Потом свет угас до привычной пульсации. Майя, Чейз и Лео исчезли.
Они остались втроём: Лиам, доктор Ренфро и отец Габриэль, молящийся на краю бездны. И тихий хор якорей вокруг, хранителей вечных воспоминаний.
Фалконер-Мост медленно повернулся к ним.
«Они начали. Процесс может занять часы, дни… или субъективные века. Вам здесь не место. Возвращайтесь к своим. Предупредите сержанта Тернера. Его путь ведёт к гибели всех. У вас есть, возможно, немного времени, чтобы остановить его. Или… подготовиться к последствиям.»
— Как нам вернуться? — спросила доктор Ренфро.
«Тот же путь. Поток понесёт вас обратно. Но помните: вы несёте в себе семя этого места. Оно будет с вами. И оно будет притягивать к вам… внимание. Будьте осторожны.»
Лиам в последний раз посмотрел на вращающееся Сердце, на место, где исчезли его друзья. В его груди было пусто и холодно, но горела новая решимость. Он должен был добраться до Тернера. До Зои и Алека. Он должен был попытаться предотвратить катастрофу, куда более быструю и окончательную, чем тихое угасание.
Поток тёплой материи снова обнял их и понёс прочь из Сердцевины, обратно через родовой канал, унося с собой тяжесть невозвратимого выбора и крошечную, хрупкую надежду на то, что где-то там, в сердце спящей планеты, трое безумцев пытаются научить гиганта человечности.

ГУДЗОНСКИЙ РАЗЛОМ. КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ: ДВА ОГНЯ

Глава 1: Обратный путь и Первая искра

Возвращение по «родовому каналу» было не плавным нисхождением, а болезненным изгнанием. Поток, который мягко нёс их к Сердцу, теперь выталкивал наружу с силой рвоты. Лиама швыряло о бирюющие, пульсирующие стены, каждая вмятина передавалась эхом боли где-то глубоко в его собственном существе. Он чувствовал себя нежеланным семенем, которое тело планеты пытается отторгнуть.
Они вывалились в зал командного центра «Глубокого Зова» точно так же, как и ушли — в куче конечностей и коротких, болезненных вдохов. Но мир вокруг изменился.
Бирюзовый свет из шахты бил не ровными волнами, а хаотичными всплесками, как аритмичное сердце. Он выхватывал из тьмы окаменевшие фигуры техников, придавая им вид танцующих в каком-то безумном стробоскопическом балете. Воздух гудел новым, тревожным аккордом — в нём появился металлический, резкий оттенок, будто два гигантских камня терлись друг о друга.
— Что происходит? — выдохнула доктор Ренфро, поднимаясь и потирая виски. — Это… реакция?
— Они начали, — сказал Лиам, с трудом вставая. Его голова раскалывалась, и за правым глазом пульсировала боль, но вместе с ней пришло новое, странное ощущение — он чувствовал структуру базы. Как будто под его ногами была не просто бетонная плита, а слоистая история: свежий бетон, под ним скальная порода, ниже — глина, потом древние сланцы. Он мог почти видеть это с закрытыми глазами. Побочный эффект контакта с Сердцем. — Диалог начался. И это его… эхо. Нервная система планеты дергается.
Отец Габриэль стоял на коленях, глядя на шахту с благоговением и страхом. — Это молитвы. Мои дети… они молятся в самом средоточии творения. Слушайте! Это песнь преображения!
Это была не песнь. Это был звук растущего напряжения. Где-то далеко, в техногенных глубинах комплекса, прогремел глухой удар, и с потолка посыпалась пыль и мелкие камни.
— Тернер, — сказал Лиам. — Он уже что-то делает. Нам нужно его найти. Сейчас.
— Как? — спросила Ренфро. — Этот лабиринт огромен. У нас нет карты.
Лиам закрыл глаза, пытаясь заглушить пульсирующую боль и сосредоточиться на новом чувстве. Он представлял себе сержанта — его тяжёлые ботинки, его решимость, его ярость. И почувствовал… вибрацию. Слабый, отдалённый ритм, идущий сквозь породу. Не человеческое сердцебиение. Ритм механизмов. Генераторов. И что-то ещё… что-то, от чего сжимался желудок — едва уловимая, высокочастотная нотка, похожая на писк активированной электронной системы с обратным отсчётом.
— Туда, — указал он на один из туннелей, ведущий вглубь комплекса, противоположный тому, куда ушёл Тернер раньше. — Он движется. И… он активировал что-то. Час назад, может, два.
Они бросились бежать, оставив отца Габриэля молиться у шахты. Туннели «Глубокого Зова» были кошмаром. Аварийное освещение мигало или не работало вовсе. На полу валялись брошенные инструменты, обрывки проводов, иногда — пустые гильзы. Стены местами были покрыты странными, быстрорастущими минеральными «сосульками» бирюзового цвета, которые хрустели под ногами. Разлом реагировал на вторжение ядерной угрозы, пытаясь изолировать её, обрасти, как рану перламутром.
Лиам вёл их, почти не глядя, доверяясь своему новому гео-чутью. Он чувствовал пустоты складов, напряжённые силовые кабели, скопления металла (оружейные стойки?). И всё время этот высокочастотный писк, нарастающий, как зубная боль.
Они выскочили в огромное помещение, похожее на ангар или реакторный зал. В центре стояла сложная установка — не буровая, а что-то вроде кольцевого ускорителя, опутанного кабелями и трубопроводами. И вокруг неё кипела работа.
Тернер и его пять человек (двое солдат, Гарри-механик и ещё двое выживших) работали с лихорадочной скоростью. Они раскатывали кабели, подключали блоки управления к центральной консоли. На тележке рядом лежали два цилиндрических объекта, каждый размером с бочку, в матово-сером корпусе с чёрно-жёлтой радиационной маркировкой. Ядерные заряды малой мощности. Сейсмические зонды проекта «Глубокий Зов».
— Тернер! Остановись! — крикнул Лиам, его голос гулко отдался под высокими сводами.
Сержант обернулся. Его лицо было покрыто грязью и потом, но глаза горели фанатичной решимостью. Он не удивился. — Соральсон. Выжил. А где твои друзья-предатели? Остались целовать камни?
— Они пытаются договориться! Ты же слышишь! — Лиам махнул рукой в сторону, откуда доносился нарастающий гул. — Планета в стрессе! Если ты взорвёшь эти штуки в её Сердцевине, ты не запечатаешь Разлом! Ты разорвёшь его! Ты убьёшь всех, включая нас!
— Теории! — рявкнул Тернер, возвращаясь к подключению кабеля. — У меня есть реальный план. По данным Фалконера, эпицентр аномалии — это не точка, а узловой резонатор. Контролируемый взрыв на нужной частоте вызовет контр-резонанс. Коллапс поля. Всё вернётся на круги своя. Люди на поверхности проснутся.
— Фалконер сам сказал, что это убьёт пациента!
— Фалконер мёртв! Он стал частью проблемы! — Тернер обернулся, и в его руке появился пистолет. Не aiming, просто держал. — Ты стоишь у меня на пути, Соральсон. Уходи. Возвращайся к своему священнику и молитесь. У нас тут работа.
Зои, стоявшая у дальней стены с карабином в руках, встретилась взглядом с Лиамом. Её лицо было непроницаемой маской, но в глазах читался конфликт. Она верила в дисциплину, в цепь командования. Тернер был старшим по званию из выживших военных. Но логика Лиама тоже имела вес. Алек, хромавший рядом, смотрел на пол.
— Зои, — тихо сказал Лиам. — Ты знаешь, что это самоубийство. Даже если он прав и мир вернётся… здесь, в эпицентре, нас разорвёт в клочья. Мы умрём. И Майя, и Чейз, и Лео… они тоже.
— Они уже мертвы, — грубо сказал Гарри, не отрываясь от панели управления. — Стали призраками. Мы делаем то, что должны были сделать с самого начала: выжигать заразу.
— А если мы заражение? — внезапно сказала доктор Ренфро. Все посмотрели на неё. — Мы, люди. Что если «зараза» — это не Разлом, а наша цивилизация? И мы сейчас пытаемся убить врача, который пытается нас вылечить?
Наступила тяжёлая пауза. И её прервал новый звук. Не гул. Скрип. Громкий, металлический, идущий от стен ангара.
Стены… двигались.
Не сдвигались с места, а будто текли. Металлические панели обшивки изгибались, как фольга. Бетон покрывался сетью тончайших трещин, из которых сочился тот самый бирюзовый свет. Минеральные наросты на стенах ожили, начали расти с видимой скоростью, ползя по полу к оборудованию Тернера, к ядерным зарядам, как щупальца, пытающиеся обезвредить угрозу.
— Оно знает, — прошептал Лиам. — Оно чувствует опасность. И защищается.
— Тем более! — крикнул Тернер. — Видите? Оно боится! Значит, мы на правильном пути! Гарри, сколько времени?
— Десять минут на финальные подключения! Ещё пятнадцать на прогрев и расчёт траектории имплозии!
— Ускоряйся! — Тернер повернулся к своим людям. — Прикрыть периметр! Эти твари из камня попробуют помешать!
Как по заказу, из туннелей, ведущих в ангар, выползли фигуры. Не гибриды. Это были Геоморфы.
Существа, собранные из всего, что было под рукой у планеты в этой части комплекса. Осколки бетона, обломки металла, кристаллы, проводка — всё слиплось в грубые, двуногие формы, напоминающие истуканов с острова Пасхи. Их «головы» были бесформенными нагромождениями, в которых светились точки бирюзового света — подобия глаз. Они двигались медленно, тяжело, но с неумолимой целеустремлённостью. Прямо к установке и зарядам.
— Огонь! — скомандовал Тернер.
Заработали автоматы. Пули со звоном отскакивали от каменных груд, оставляя лишь сколы. Один из геоморфов, поражённый в «колено», рухнул, развалившись на груду булыжников и искрящихся проводов, но из туннелей уже выходили другие.
— Бесполезно! — крикнул Лиам, пригнувшись от рикошета. — Ты не сможешь отстреляться от самой планеты! Останови отсчёт!
Тернер не слушал. Он стрелял из пистолета в приближающегося каменного голема. Пуля попала в «глаз». Существо замерло, затрещало и медленно осело, но уже три других обходили его с флангов.
В этот момент Зои приняла решение.
Она не стала стрелять в геоморфов. Она развернула карабин и навела его на Гарри у пульта управления. — Сержант! Приказываю остановить процедуру!
Тернер замер, поражённый. — Что?!
— Это невыполнимая миссия, сержант, — сказала Зои, её голос был стальным, но в нём не было неповиновения, а холодное осознание факта. — Цель не может быть достигнута. Продолжение операции приведёт к гарантированной гибели личного состава и, возможно, к катастрофе. Я отказываюсь следовать приказу. И предлагаю вам поступить так же.
— Ты… предатель, — прошипел Тернер.
— Я реалист. И солдат, чья работа — защищать, а не совершать самоубийство. Алек, поддержка.
Алек, не говоря ни слова, поднял свой карабин и встал рядом с Зои, прикрывая её фланг.
На несколько секунд воцарился хаос: грохот стрельбы по геоморфам, треск растущих кристаллов, рёв оборудования Тернера и пронзительный вой сирены, которую Гарри, видимо, активировал на пульте.
Лиам увидел свой шанс. Пока Тернер был в ступоре от предательства Зои, а геоморфы отвлекали остальных, он рванулся вперёд, не к пульту, а к тележке с ядерными зарядами.
Его план был прост и безумен: откатить их подальше от установки, возможно, даже в шахту, если получится. Без точного позиционирования в узле резонанса взрыв (если Тернер всё же его инициирует) может быть просто мощным подземным взрывом, а не катастрофой планетарного масштаба.
Он ухватился за холодную ручку тележки и толкнул её. Она была чудовищно тяжела. Он напряг все силы, мышцы спины закричали от боли. Тележка сдвинулась на несколько сантиметров.
— Соральсон! Отойди! — заорал Тернер, увидев его.
Пуля ударила в пол в сантиметре от ноги Лиама. Это был предупредительный выстрел. Следующая будет в голову.
И тут пространство схлопнулось.
Не взрыв. Сжатие. Воздух стал густым, как сироп. Все звуки заглохли. Геоморфы застыли на полпути. Даже пули, выпущенные из автоматов, зависли в воздухе, как в матрице. В центре ангара, между Лиамом, тележкой и пультом управления, пространство исказилось, как разогретый асфальт. И из этой дрожащей области вышел… Фалконер.
Но не тот полупрозрачный призрак из Сердцевины. Это была более плотная, более реальная проекция. Он выглядел почти человеком, но светился изнутри, а его черты были искажены болью и невероятным усилием.
«СТОП.»
Его голос обрушился на их сознания не как слово, а как абсолютный императив, высеченный в самой реальности. Тернер застыл с поднятым пистолетом, лицо исказила гримаса немого крика.
«ВЗРЫВ В СЕРДЦЕВИНЕ НА ЭТОЙ СТАДИИ ДИАЛОГА РАВНОСИЛЕН УБИЙСТВУ ПЕРЕГОВОРЩИКА ЗА СТОЛОМ. ОНА ПОКАЗЫВАЕТ ИМ НАШУ ИСТОРИЮ. ОНА УБЕЖДАЕТ ИХ В ЦЕННОСТИ БОЛИ И КРАСОТЫ. ВЗРЫВ БУДЕТ КРИКОМ ТОЛЬКО БОЛИ. ОН УНИЧТОЖИТ ШАНС.»
— Кто… что ты… — попытался выговорить Тернер.
«Я — ЭХО. ЯКОРЬ. МОСТ. И СИГНАЛ ТРЕВОГИ. ТО, ЧТО ДЕЛАЕТЕ ВЫ, ДОСТИГЛО ПОРОГА ВОСПРИЯТИЯ. ОНО НАЧИНАЕТ ПОНИМАТЬ НЕ ТОЛЬКО НАШИ СЛОВА, НО И НАШИ ДЕЙСТВИЯ. ВАША АГРЕССИЯ ГОВОРИТ ЕЙ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕ РИСУНКИ МАЙИ. ОНА ДЕЛАЕТ ВЫВОДЫ.»
И тогда из всех туннелей, из всех щелей хлынул не свет, а тьма. Не отсутствие света, а активная, поглощающая субстанция. Она обволакивала геоморфов, и те рассыпались в песок. Она гасила мигающие лампочки на оборудовании. Она поползла по стенам, поглощая бирюзовые прожилки. Это была не атака. Это было… закрывание глаз. Существо, разочарованное, испуганное агрессией, начинало отгораживаться. Изолировать инфекционный очаг. Навсегда.
«ОНО РЕШАЕТ, ЧТО ДИАЛОГ БЕСПОЛЕЗЕН. ЧТО ИНФЕКЦИЯ НЕИСПРАВИМА. ОНО НАЧИНАЕТ ПРОЦЕДУРУ ПОЛНОЙ ИЗОЛЯЦИИ ЭТОГО СЕКТОРА. ЧЕРЕЗ МИНУТЫ ЭТОТ КОМПЛЕКС, А ВМЕСТЕ С НИМ И ВСЯ ПОВЕРХНОСТЬ НАД НИМ, БУДЕТ… ВЫКЛЮЧЕНА ИЗ РЕАЛЬНОСТИ. ЗАКОНСЕРВИРОВАНА, КАК ТЕ ТЕЛА В ПЕРВОМ СЛОЕ. НАВЕКИ.»
— Нет! — закричал Лиам. — Мы можем остановить это! Выключи заряды!
Тернер, всё ещё находясь под давлением воли Фалконера, с трудом повернул голову к Гарри. Его губы прошептали: «Отмена…»
Гарри, весь в поту, ударил по клавиатуре. Сирена смолкла. Мигающие красные огни погасли. Высокочастотный писк оборвался.
Проекция Фалконера дрогнула, стала прозрачнее.
«…СЛИШКОМ ПОЗДНО. ИНИЦИИРОВАН ПРОЦЕСС. ОН ВИДЕЛ НАМЕРЕНИЕ. ОНО УЖЕ НА ПОЛПУТИ. ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ОДИН ШАНС.»
— Какой? — спросила Зои.
«ДАТЬ ЕМУ УВИДЕТЬ ЧТО-ТО ИНОЕ. ЧТО-ТО, ЧТО ПЕРЕВЕСИТ АГРЕССИЮ. ВСПЫШКУ… ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖЕРТВЫ. НЕ РАДИ УНИЧТОЖЕНИЯ. РАДИ ДРУГОГО. ОНА ТАМ, ВНУТРИ, ПОКАЗЫВАЕТ ЭМОЦИИ. НУЖНО ПОКАЗАТЬ ПОСТУПОК. ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. ПОСТУПОК, КОТОРЫЙ НЕ ВМЕЩАЕТСЯ В ЛОГИКУ ИММУННОЙ СИСТЕМЫ.»
Фалконер посмотрел прямо на отца Габриэля, который, ведомый каким-то внутренним чутьём, только что вбежал в ангар, запыхавшись.
«ТЫ ХОТЕЛ СТАТЬ ЧАСТЬЮ НОВОГО МИРА, СВЯЩЕННИК. СЕЙЧАС ТВОЙ ШАНС. НО ЭТО НЕ БУДЕТ МОЛИТВОЙ. ЭТО БУДЕТ АКТ ВЕРЫ БЕЗ ГАРАНТИЙ. ТЫ ДОЛЖЕН ВОЙТИ В КОНТАКТ С САМИМ ИМПУЛЬСОМ ИЗОЛЯЦИИ. ПРИНЯТЬ ЕГО НА СЕБЯ. СТАТЬ… ЖИВЫМ ЯКОРЕМ ПРОТИВОРЕЧИЯ. БОЛИ И ЛЮБВИ ОДНОВРЕМЕННО. ЭТО МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ ПРОЦЕСС ДОСТАТОЧНО НАДОЛГО, ЧТОБЫ ДИАЛОГ ВНУТРИ ЗАВЕРШИЛСЯ. НО ТЫ… ТЫ, ВЕРОЯТНО, НЕ ВЕРНЁШЬСЯ.»
Габриэль замер. Он посмотрел на пульсирующую тьму, сжимающуюся вокруг них, на застывших в ужасе людей, на проекцию Фалконера. В его глазах мелькнул страх, потом смирение, и наконец — то самое фанатичное принятие.
— Да исполнится воля Твоя, — тихо сказал он. — Даже если лик Твой ужасен. Что я должен делать?
«ПРОЙДИ К ШАХТЕ. СТАНЬ НА КРАЙ. ОТКРОЙ СВОЁ СОЗНАНИЕ ПОТОКУ. НЕ ЗАЩИЩАЙСЯ. ПОЗВОЛЬ ЕМУ УВИДЕТЬ ТЕБЯ ЦЕЛИКОМ. ВСЮ ТВОЮ ВЕРУ, ВЕСЬ ТВОЙ СТРАХ, ВСЮ ТВОЮ ЛЮБОВЬ К МИРУ, КОТОРЫЙ, КАК ТЫ ДУМАЛ, ОН ХОЧЕТ УНИЧТОЖИТЬ. БУДЬ МОСТОМ НЕ МЕЖДУ РЕАЛЬНОСТЯМИ, А МЕЖДУ НАМЕРЕНИЯМИ. ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ЯЗЫК, КОТОРЫЙ ОНО ПОЙМЁТ СЕЙЧАС — ЯЗЫК НЕПОСРЕДСТВЕННОГО ОПЫТА.»
Не говоря больше ни слова, отец Габриэль развернулся и побежал обратно к залу командного центра. Его ряса развевалась за ним, как знамя.
Тьма между тем сгущалась. Уже было трудно дышать. Геоморфы исчезли. Оборудование Тернера потухло. Только проекция Фалконера и они сами слабо светились в наступающей черноте.
— Что теперь? — спросил Чейз… нет, это сказал Алек. Лиам с трудом отличил голоса в гнетущей тишине.
«ЖДАТЬ. И НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ЕГО ЖЕРТВА БУДЕТ ПОНЯТА. И ЧТО ТЕ, ВНУТРИ… УСПЕЮТ.»
Фалконер посмотрел на Лиама, и в его светящихся глазах Лиам увидел не планетарный разум, а остаток человека — Артура Фалконера — который в последний миг своей человечности послал троих детей в пасть безумия и теперь наблюдал, как другой человек идёт на смерть, чтобы купить им время.
«ВСЯ ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА… ВСЕГДА НА ВЕСАХ, — прозвучало в его голове одному. — ОДНА ЧАША — СТРАХ И АГРЕССИЯ. ДРУГАЯ — ЛЮБОПЫТСТВО И ЖЕРТВА. СЕЙЧАС ВЕСЫ КАЧАЮТСЯ. МЫ БРОСИЛИ ВСЕ СВОИ ГИРЬКИ. ОСТАЛОСЬ ЖДАТЬ.»
И они ждали. В сгущающейся, немой, абсолютной тьме, которая должна была вскоре похоронить их всех заживо. Ждали знака с двух фронтов — из Сердцевины, где Майя вела свой тихий диалог, и из зала у шахты, где один старый священник предлагал себя в качестве живого аргумента.

Глава 2: Жертвоприношение и Отзвук

Ангар поглотила тишина, настолько густая, что она давила на барабанные перепонки. Тьма была не просто отсутствием света — она была живой, вязкой субстанцией, которая медленно заполняла пространство, как чёрная вода в тонущем корабле. Проекция Фалконера погасла, растворившись в ней, оставив лишь слабый след на сетчатке — послеобраз креста из бирюзового света.

Лиам, Зои, Алек, доктор Ренфро и люди Тернера стояли, не смея пошевелиться. Они были островком в океане небытия. Воздух становился тяжёлым, мертвым. Дышать было всё труднее, не потому что не хватало кислорода, а потому что сам акт дыхания казался кощунством перед лицом этой тотальной изоляции.

— Он умер? — прошептал кто-то из людей Тернера, его голос был хриплым от ужаса.

— Хуже, — ответила доктор Ренфро, её научный ум цеплялся за анализ. — Его... интегрируют. Он становится точкой данных. Очень болезненной, громкой точкой.

Лиам чувствовал это кожей. Та же гео-чувствительность, что вела его сюда, теперь передавала ему отзвуки того, что происходило в зале у шахты. Он чувствовал, как сознание Габриэля — пылающий костёр веры, страха и смирения — сталкивается с холодной, безразмерной волной планетарного инстинкта. Это было не сражение. Это было **поглощение**. Но в процессе поглощения гигантский разум, лишённый личности, впервые сталкивался с чем-то цельным, сконцентрированным, наполненным смыслом, который был чужд его логике.

Отец Габриэль не молился. Он **вспоминал**.

Стоя на краю шахты, лицом к бьющему вверх столбу искажённого света, он отпустил всё. Схоластические споры семинарии. Страх перед адом. Надежду на рай. Вместо этого он выпустил наружу самое простое, самое человечное. Запах воска и ладана в деревенской церкви своего детства. Усталость и тихую радость на лицах прихожан после исповеди. Горечь утраты первой любви, ушедшей в монастырь. Восторг от пения хора в великий праздник. Ярость на бога в ночь, когда умерла его мать. Смиренное прощение, пришедшее годы спустя. Любовь к миру — не к идеальному Эдему, а к этому, грешному, шумному, страдающему миру с его грязными улицами, смехом детей, болью болезней и тихим героизмом обычных дней.

Он не предлагал это как оправдание. Он предлагал это как **факт**. Вот что такое человек. Хаос, ищущий порядок. Боль, ищущая утешения. Любовь, балансирующая на лезвии ненависти.

Разлом, вернее, его иммунный ответ, наткнулся на это и... **замедлился**.

Тьма в ангаре перестала сгущаться. Она замерла, пульсируя на грани. Это был не сознательный жест. Это была реакция системы на неклассифицируемый входной сигнал. Вирус, который не атакует, не размножается, а... плачет. И поёт. И просит не о пощаде, а о понимании.

*«...ОН ПОКАЗЫВАЕТ НАМ НАШУ БОЛЬ...»*

Голос возник в голове у Лиама. Это был не Фалконер. Это был хор. Множество тонких, переплетающихся голосов — те самые якоря из Сердцевины. Их тихие, вековые монологи вдруг оживились, зазвучали в унисон, откликаясь на мощный всплеск от Габриэля.

*«...НО И СВОЮ... ОН ГОВОРИТ, ЧТО БОЛЬ — ЭТО ЦЕНА ЗА ПАМЯТЬ... ЗА ЛЮБОВЬ... МЫ НЕ ЗНАЛИ... МЫ ТОЛЬКО ХРАНИЛИ БОЛЬ... ОН ГОВОРИТ, ЧТО ЕСТЬ И ЧТО-ТО ЕЩЁ...»*

Якоря, хранители чистых эмоций, впервые получали контекст. Они видели не просто всплеск страха или гнева, как в Кристаллических Снах. Они видели целую жизнь, в которой боль была вплетена в красоту, как тень вплетена в свет.

И в этот момент из самой глубины, из Сердцевины, пришёл **ответ**.

Это не было словом. Это был **образ**. Он вспыхнул в сознании каждого, кто был в Разломе, от Тернера в ангаре до самых дальних якорей.

Они увидели Майю.

Она парила в самом центре вращающихся колец Сердца. Но она не растворялась в них. Она была их **фокусом**. Из её тела, из её глаз, из её рук струились потоки не света, а... воспоминаний. Но не её личных. Всех. Каждого, кто был с ней связан. Лиама, смотрящего на сланцы с детским любопытством. Чейза, смеющегося над страшной историей. Зои, с предельной концентрацией завязывающей узел. Алека, закрывающего глаза от музыки. Отца Габриэля, впервые надевающего сутану. Доктора Ренфро, смотрящей в микроскоп. Даже Тернера, чистящего оружие с почти ритуальной тщательностью.

И не только их. Обрывки из библиотеки якорей: радость древнего охотника, вернувшегося с добычей; горе матери, потерявшей ребенка; удивление шамана, увидевшего сон о будущем. Майя не просто показывала их. Она **связывала** их. Она брала эти разрозненные фрагменты человеческого опыта и сплетала из них узор. Узор, в котором страдание соседствовало с радостью, агрессия с нежностью, страх с надеждой. Она показывала не идеальную картину, а целостную.

А рядом с ней были Чейз и Лео.

Чейз был похож на живой кристалл памяти. Его форма дробила проходящие через него потоки на миллионы граней, каждая из которых удерживала мельчайший момент: искру в глазах, дрожь губы, морщинку улыбки. Он был архивом деталей, тем, что придавало абстрактным эмоциям человеческое лицо.

Лео же был чистым лучом принятия. Он не структурировал, не анализировал. Он просто... любил. Любил каждую показанную боль, каждый проблеск счастья. Его свет был тёплым, безусловным «да» всему человеческому опыту. Он был ключом, переводчиком с языка сложных взрослых эмоций на простой, понятный даже планетарному разуму язык базового ощущения: «это — жизнь».

Их трое вместе стали проводником, через который Сон Земли наконец-то увидел не просто «инфекционный шум», а **нарратив**. Историю. Трагичную, прекрасную, противоречивую историю вида, который, сам того не понимая, искал диалога со своим домом, протыкая его кожу бурами, загрязняя его воды, но и воспевая его красоту в стихах и на картинах.

И Сон **задал вопрос**.

Вопрос был обращён не к ним. Ко всему виду. Ко всему человечеству, чьё коллективное бессознательное, представленное этой троицей и жертвой Габриэля, теперь висело перед ним.

Вопрос был таким же простым и таким же сложным, как первый вопрос Фалконеру: «**ЗАЧЕМ?**»

Но на этот раз в нём не было боли. Было любопытство. Смутное, гигантское, пробуждающееся любопытство.

И Майя, её сознание, растянутое до предела, но всё ещё удерживающее нить самости, дала ответ. Не словами. Действием.

Она взяла все показанные ею воспоминания — и боль, и радость, — и спроецировала их не внутрь, а **наружу**. Не в Сердце, а в сам процесс изоляции, который всё ещё висел в ангаре, в туннелях, во всём комплексе «Глубокого Зова». Она вплела человеческую историю в саму ткань защитного механизма планеты.

Это был акт безумной веры. Она предлагала не слияние и не капитуляцию. Она предлагала **включить их историю в его сон**. Сделать человечество не паразитом, не симбионтом, а... **сюжетной линией**. Травматичной, странной, но частью общего нарратива планеты.

Разлом затрепетал.

Тьма в ангаре отхлынула, не исчезнув, но отступив к стенам. Бирюзовый свет из щелей в полу и потолке вспыхнул с новой силой, но теперь его цвет смещался, в нём появились оттенки золота, алого, глубокого синего — цвета человеческих эмоций.

*«...ПОНИМАНИЕ... НЕПОЛНОЕ... ОПАСНОЕ...»* — пронеслось эхом по якорям.

*«...НО ИНТЕРЕСНОЕ...»* — добавил другой голос, древний, как сами горы.

И тогда с вершины шахты, из зала командного центра, хлынула волна... чего-то теплого. Не тепла в физическом смысле. Волна **значения**. Сознание отца Габриэля, уже почти растворившееся, было вытолкнуто обратно. Оно не вернулось в тело — тело оставалось окаменевшей статуей на краю пропасти. Но его суть, квинтэссенция его опыта, была не поглощена, а... **отражена**. Обогащённая контактом, она вернулась в общий поток, неся в себе не только человеческое, но и отголосок того гигантского «Я», с которым столкнулась.

Эта волна накрыла ангар.

Люди Тернера застонали, упав на колени, их накрыли воспоминания, не их собственные. Они видели жизни, которые никогда не жили, чувствовали чувства, которые никогда не были их. Это было ошеломляюще, болезненно, очищающе.

Тернер стоял, выпрямившись, как столб. По его щекам текли слёзы. Он видел. Видел не стратегию, не угрозу. Видел **историю**. Историю боли, которую он сам причинял и которая причинялась ему. И впервые за долгие годы солдатской жизни, за годы после Катаклизма, в его душе что-то дрогнуло. Не сдалось. Просто... переоценило противника. Противник оказался не врагом. Он оказался... средой. И он, Тернер, был её частью, болевой точкой в её теле.

Зои и Алек держались друг за друга. Они видели ту же картину, но через призму своей дисциплины и страха. Они видели порядок, возникающий из хаоса. Видели, как каждый их шаг, каждый приказ, каждое ранение и каждое спасение были частью этого гигантского, непонятного узора.

Доктор Ренфро плакала тихими, учёными слезами. Она видела не хаос, а данные. Бесценные, невероятные данные о связи биосферы, ноосферы и... чего-то третьего, геопсихического. Она видела новую науку, рождающуюся в муках.

А Лиам... Лиам видел всё. И геологические пласты, и текущие по ним реки человеческого опыта. Он видел, как его любимая стратиграфия обретала новое измерение — слой за слоем ложились не только породы, но и эпохи, наполненные страхом, надеждой, любовью. Он видел, как Майя вплетает рисунки в саму тектонику. Это был самый прекрасный и самый ужасный кошмар учёного — увидеть, что объект изучения не просто реагирует, а **отвечает**.

Волна схлынула. Тишина вернулась, но теперь это была не тишина изоляции. Это была тишина после бури, после откровения.

Из тёмной шахты медленно поднялась фигура.

Это был отец Габриэль. Но не тот, что ушёл. Его тело было тем же, но теперь оно **светилось** изнутри мягким, перламутровым светом. Его глаза были открыты, и в них не было фанатизма. Было спокойное, бездонное понимание. Он ступил на пол ангара, и там, где его стопа касалась бетона, расходились круги слабого света, и на мгновение проступали видения: витражи соборов, лица святых, детские улыбки, солдатские могилы.

Он посмотрел на Тернера.

— Сержант, — его голос был тихим, но слышным всем, будто звучал внутри черепа. — Оно спрашивает разрешения.

Тернер, всё ещё под впечатлением от видений, с трудом перевёл взгляд. — Что? Какое разрешение?

— Разрешения остаться. Не всюду. Здесь. В этом месте, которое мы ранили. Оно хочет... залечить рану по-своему. Но не стирая нас. Оставив нас как... память о боли. И как свидетельство возможности иного. Оно предлагает создать... заповедник.

— Заповедник? — переспросила Зои.

— Да. Бассейн Гудзона. Эта территория. Здесь реальность останется... такой. Смешанной. Гибридной. Здесь будут жить «эхо», геоморфы, гибриды, и те из нас, кто захочет остаться и научиться жить в этом новом сне. А за пределами... — Габриэль сделал паузу, и в его глазах мелькнула печаль. — За пределами «Тишина» отступит. Люди проснутся. Их память о этих днях будет стёрта, останется лишь... смутный страх перед этими местами, необъяснимый ужас, который станет легендой, мифом, предостережением. Жизнь продолжится. Но здесь... здесь будет иной мир. Граница будет невидимой, но непреодолимой. Тот, кто войдет сюда снаружи... может не вернуться. Или вернуться иным.

— А те, кто здесь? — спросил Лиам, его сердце бешено колотилось. — Майя? Чейз? Лео?

Габриэль улыбнулся, и в его улыбке была бесконечная нежность. — Они станут стражами. Якорями нового баланса. Они уже не смогут уйти. Они часть узора теперь. Как и я. Наш долг — поддерживать диалог. Не дать ему снова уснуть в гневе или в непонимании. Мы будем... садовниками в саду, где растут сны и камни.

Тернер молчал, переваривая. Его миссия — спасти мир — оказалась не нужна. Мир спасал себя сам, предлагая компромисс, немыслимый для военной логики.

— А если мы откажемся? — наконец спросил он.

— Тогда изоляция продолжится, — просто сказал Габриэль. — Оно испугалось, но теперь заинтересовалось. Если мы отвергнем его предложение, оно сочтёт нас неисправимыми. Этот сектор будет навсегда вырезан из реальности, как мы уже видели. А процесс, возможно, пойдёт дальше. Без якоря диалога... кто знает.

Предложение было на столе. Цена: часть мира и несколько человеческих судеб навеки останутся в этом странном, прекрасном, ужасном сне. Награда: остальное человечество получит шанс продолжить свою историю, пусть и с амнезией и новыми табу.

— Я остаюсь, — тихо сказала доктор Ренфро. — Мой дом был там, наверху, но моя работа... она здесь теперь. Целая вселенная для изучения.

— Я... я не могу, — прошептал Алек. — Я не вынесу этой тишины. Этой... связи. Мне нужно шумно. Мне нужно простое.

Зои положила руку ему на плечо. — Я тоже возвращаюсь. Кто-то должен присмотреть за этим идиотом. И... кому-то нужно помнить. По-настоящему помнить. Чтобы легенды не стали просто страшилками.

Она посмотрела на Лиама. Вопрос висел в воздухе.

Лиам посмотрел на Габриэля, на тёмную шахту, откуда доносился теперь ровный, почти музыкальный гул. Там, в глубине, были Майя и Чейз. Они стали частью чего-то большего. Он мог остаться. Стать геологом этого нового мира. Но...

Он вспомнил слова Майи: «Рисуй для меня небо».

Его место было не здесь, в подземном царстве снов. Его место было наверху. Свидетельствовать. Рассказывать. И, возможно, однажды, на краю запретной зоны, рисовать небо для той, что стала его хранительницей.

— Я возвращаюсь, — сказал Лиам, и в его голосе была решимость, от которой сжалось горло.

Тернер долго смотрел на ядерные заряды, на потухший пульт управления. Потом медленно вытащил пистолет, разрядил его и бросил на пол. Звук металла о бетон прозвучал финальным аккордом его войны.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Похоже, война окончена. Заключено перемирие с... ландшафтом. Я остаюсь с отцом. Кто-то должен поддерживать порядок в этом... заповеднике. И смотреть, чтобы эти штуки, — он кивнул на заряды, — никогда больше никому не понадобились.

Решение было принято.

Габриэль кивнул, и свет вокруг него вспыхнул ярче. — Тогда готовьтесь. Откат начнётся сейчас. Для вас он будет похож на пробуждение от глубокого сна. Вы окажетесь на берегу, где всё началось. Ваши воспоминания будут смутными, как кошмар. Но вы будете помнить друг друга. И суть. Для всех остальных вы будете чудесным образом спасшимися после землетрясения. Никто не поверит в ваши истории. И это... к лучшему.

Он поднял руку, и пространство ангара начало терять чёткость. Стены поплыли. Свет и тьма смешались в спираль.

Лиам в последний раз посмотрел на Габриэля, на это существо из света и памяти, которое когда-то было человеком. — Скажи им... скажи Майе и Чейзу...

— Они знают, — мягко прервал его Габриэль. — Они всегда будут знать. Иди. Живи. И помни, что под твоими ногами спит сон, в котором есть и твой отголосок.

Вращающаяся спираль света поглотила Лиама, Зои и Алека. Последнее, что он видел, — это фигура Тернера, который, отвернувшись от своего оружия, смотрел в сторону шахты с выражением на лице, которое никто никогда раньше у него не видел: задумчивым, почти мирным.

А потом — резкая боль, белый свет, и ощущение, что его вырывают из тёплой, тёмной утробы и швыряют в ледяной, шумный мир.

Эпилог: Два Берега

Он очнулся от резкого толчка. Холодная вода окатила лицо. Он лежал на песке, и над ним склонилось встревоженное лицо спасателя в оранжевом жилете.

— Держитесь, парень! Вы в безопасности! Вы пролежали без сознания почти сорок минут после толчка!

Вокруг был шум: рёв моторов спасательных катеров, крики, сирены, гул вертолёта. Небо было затянуто обычными дождевыми тучами. Река Гудзон текла, как и раньше, слегка взбаламученная, но обычная. На другом берегу светились огни города. Жизнь кипела.

Лиам сел, давясь кашлем. Рядом, на берегу, приходили в себя Зои и Алек. Их вытаскивали из воды, закутывали в одеяла. Чейза, Майю, Лео, отца Габриэля, Тернера, доктора Ренфро — никого не было.

Их история стала официальной версией: группа студентов попала в локальное, но мощное землетрясение с редким атмосферным эффектом (учёные ломали голову над «трещиной в небе», которую видели многие, но не могли объяснить). Чудом выжили, потеряв трёх товарищей, тела которых так и не нашли. Героическая история для прессы.

Их подробным, безумным рассказам о пустом мире, подземных пещерах и говорящих камнях не поверил никто. Списали на коллективную галлюцинацию, вызванную травмой и отравлением сероводородом из тектонических разломов. Данные с камер оказались безнадёжно повреждёнными странным электромагнитным импульсом.

Лиам, Зои и Алек держались вместе. Только они понимали взгляд друг друга, полный общей, невыразимой тоски и знания. Они стали близки, как могут быть близки только люди, пережившие кошмар, который никто больше не признаёт реальным.

Лиам вернулся к геологии. Но его исследования теперь были сосредоточены на аномальных, «неуместных» минералах и странных, локальных искажениях магнитного поля в районе Гудзонской долины. Он публиковал осторожные статьи, которые вызывали интерес лишь у маргиналов. Он часто приезжал на то самое место, с которого всё началось. Сидел на берегу и смотрел на воду.

Иногда, особенно в тихие, безветренные вечера, ему казалось, что он слышит отголосок — не гул, а тихую, сложную мелодию, доносящуюся из глубины. И видел на противоположном берегу, в чаще леса, слабый, необъяснимый отсвет — не синий и не зелёный, а цвет, которого нет в природе.

Однажды он получил по почте без обратного адреса маленькую, тщательно упакованную посылку. В ней был камень. Небольшой кусок сланца с идеальной фиолетовой прожилкой. И засохший, окаменевший цветок ириса. К нему была прикреплена записка, написанная знакомым, судорожным почерком Чейза:

*«Лиам. Тут всё ОК. Скучно не бывает. Майя говорит, что небо сегодня нарисовано особенно хорошо. Лео нашёл новый вид светящегося мха. Отец Г. и Тернер играют в шахматы. Тернер всё время проигрывает и злится. Доктор Р. называет новые виды в честь нас. Вышло чудовищно. Сохрани камень. Это привет. И спасибо за небо. Мы его иногда видим, через толщу. Оно красивое. Не забывай нас. Но живи там. За всех нас. Ч.»*

Лиам положил камень на рабочий стол. И с тех пор, когда мир снаружи становился слишком шумным, слишком простым, слишком безразличным, он брал его в руки и чувствовал под пальцами шероховатую, живую поверхность. И вспоминал. Вспоминал лес кристаллических снов, водопад времени, залы «Глубокого Зова» и тихий, бездонный взгляд Майи перед тем, как она шагнула в свет.

Он знал, что где-то там, под его ногами, течёт другая река. Река, в которой смешаны вода и свет, память и камень. И что на её берегах, в мире, который является одновременно раной и сном планеты, живут его друзья. Стражи. Садовники. И что пока они там, а он здесь — помнящий, — хрупкое перемирие между человеческим шумом и геологическим сном будет держаться.

И иногда, очень редко, ему снились сны. Не кошмары. Простые, тёплые сны. Снилось, что он сидит с Майей на берегу бирюзовой реки под землёй, и она рисует в альбоме не причудливые кристаллы, а простое летнее небо с облаками. А где-то вдалеке слышен смех Чейза и тихая, чистая мелодия, которую напевает Лео.

И это было достаточно. Чтобы жить. Чтобы помнить. Чтобы однажды, может быть, когда его собственная история закончится, его воспоминания тоже станут частью того узора, что плетётся в Сердце спящей, и теперь уже не одинокой, планеты.